Иванов Георгий Владимирович

Программные установки акмеистической школы выразились, может быть, с наибольшей отчетливостью и подчеркнутой устремленностью к «вещной» изобразительности в дооктябрьском творчестве Георгия Владимировича Иванова (1894–1958).

Акмеистические принципы письма Иванова были свойственны и «поэзам» его раннего сборника «Отплытие на о. Цитеру», и стихам последующих сборников «Лампада», «Вереск», «Сады». Его поэзия подчеркнуто изысканна, она стилизована под жанры пасторали, идиллии, маскарадной интермедии, мадригала. И прошлое, и настоящее превращается под пером поэта в некую условную декорацию, на фоне которой разыгрываются любовные и бытовые сценки.

«По-акмеистически» принимая жизнь «во всех ее проявлениях», Г. Иванов за бытом, деталями российской действительности программно не хотел видеть того огромного социального и духовного сдвига в жизни Родины, который волновал Блока, Брюсова, Белого, а среди

акмеистов – прежде всего Ахматову. Об удаленности стихов Иванова от всего «насущного» в русской общественности начала века сказал в 1919 г. в одной из рецензий Блок, отдавая поэту должное в искусстве стихотворства: «...страшные стихи ни о чем, не обделенные ничем – ни талантом, ни умом, ни вкусом, и вместе с тем – как будто нет этих стихов, они обделены всем, и ничего с этим сделать нельзя».

Свою поэтическую карьеру Иванов начал еще среди эгофутуристов и даже некоторое время был одним из членов «Директората» эгофутуризма. [Двумя другими были К. Олимпов – сын

К. Фофанова – и Грааль Арельский (псевд. Степана Петрова).] Но вскоре был принят в «Цех поэтов» и стал его активным «работником».

Г. Иванов как художник тоже формировался «под знаком» Ин. Анненского. Но творчество Анненского воспринималось Ивановым лишь со стороны формальной культуры стиха, он не погружался в глубинный смысл поэзии Анненского.

В 1922 г. Иванов «для составления репертуара государственных театров» уехал в Берлин. Осенью следующего года перебрался в Париж, периодически наезжая в Ригу, где жил отец его жены И. Одоевцевой.

Оказавшись в эмиграции, Г. Иванов переиздал свои сборники «Вереск» и «Сады» и долгое время стихов не печатал. И только в 1931 г. появился сборник его новых стихов «Розы», а затем книги стихов (под старым названием) «Отплытие на остров Цитеру. Избр. стихи 1916–1936» (1937), «Портрет без сходства» (1950), наконец, «Стихи. 1943–1958» (1958). Здесь Иванов предстал поэтом, уже совсем покинувшим маскарадные «сады» своей ранней акмеистической поэзии, художником, «преодолевшим» акмеизм. И традиции того же Анненского осмыслены были в этих стихах в новом ключе. Утрата родины, замученное невзгодами эмигрантского бытия сердце ведут поэта к трагическому прозрению жизни, в которой потеряно истинно человеческое начало:

Ничего не вернуть. И зачем возвращать?

Разучились любить, разучились прощать,

Забывать никогда не научимся...

Спит спокойно и сладко чужая страна.

Море ровно шумит. Наступает весна

В этом мире, в котором мы мучимся.

Завершает тему безысходности положения эмигранта стихотворение «Было все...», которое представляет собой как бы парафраз известного своей трагической тональностью стихотворения Бунина «У птицы есть гнездо, у зверя есть нора...»:

Было все – и тюрьма, и сума,

В обладании полном ума,

В обладании полном таланта,

С распроклятой судьбой эмигранта

Умираю...

В области поэтики поздний Иванов уже совсем другой, не «петербургский». Его поэзия лишилась красивых «изысков» ранних поэз, он возвращается к музыкальному стиху, испытывая кроме влияния Анненского явное, ощутимое во многих его стихотворениях влияние Блока. Нарочито изысканный словарь меняется на словарь скупой, простой, даже внешне однообразный. Но простота и внешняя безыскусственность, конечно, обманчивы: это результат высокого мастерства и величайшей отточенности стиха.

В эмиграции Г. Иванов выступил и как прозаик. В 1928 г. в Париже он опубликовал книгу литературных воспоминаний «Петербургские зимы», воспоминаний, однако, очень субъективных, с крайне пристрастными оценками.

Н. Берберова вспоминает: «...в одну из ночей, когда мы сидели где-то за столиком, вполне трезвые, и он все время теребил свои перчатки (он в то время носил желтые перчатки, трость с набалдашником, монокль, котелок), он объявил мне, что в его «Петербургских зимах» семьдесят процентов выдумки и двадцать пять правды. И по своей привычке заморгал глазами. Я тогда нисколько этому не удивилась, не удивился и Ходасевич, между тем до сих пор эту книгу считают «мемуарами» и даже "документом"».

Другие прозаические вещи Иванова вряд ли имеют большое художественное и историко-литературное значение. В конце 1920 – начале 1930-х годов он сделал неудачную попытку написать авантюрно-политический роман из русской жизни предоктябрьской эпохи «Третий Рим».

Другая книга Иванова «Распад атома» (1938) вызвала самые различные толки и в основном отрицательные оценки (В. Набокова, Романа Гуля и др.). В ней (метод и жанр ее определить рецензенты затруднились) – размышления автора о конце эпохи и конце искусства, размышления, перемежающиеся натуралистическими деталями из современной парижской жизни.

Если говорить о вкладе Г. Иванова в русскую поэтическую культуру, то речь идет прежде всего о его стихах последнего периода, отличающихся, как писали тогда критики (а в наше

время – в интервью «Литературной газете» вернувшаяся в Россию И. Одоевцева), своей «выстраданностью». «Еще в Петербурге, – вспоминала Одоевцева, – Корней Чуковский как-то раз заметил: какой хороший поэт Георгий Иванов, но послал бы ему Господь Бог простое человеческое страдание, авось бы в его поэзии почувствовалась и душа. Вот в это самое «человеческое горе» и вылилась для него эмиграция...»

Уезжал Г. Иванов за границу вполне легально, вспоминала И. Одоевцева. Но «его, как и других русских эмигрантов, Франция «приняла», но французы – нет».