Поражение «новой оппозиции»

Накануне октябрьского (1925 г.) пленума ЦК Зиновьев, Каменев, Сокольников и Крупская направили в ЦК заявление, которое получило название «Платформа 4-х». Они обвинили ЦК в либеральном отношении к правым и нежелании считаться с чрезвычайно усилившейся опасностью роста капиталистических элементов. Кроме того, в этом документе говорилось о необходимости расширения внутрипартийной демократии и усиления коллегиальности в руководстве партией, а также впервые - о «национальной ограниченности» лозунга о победе социализма в одной стране. Это было уже формальным началом «новой оппозиции».

Но, помимо справедливого беспокойства из-за обострившихся проблем и своего взгляда на их решение, в «Платформе» было много тенденциозного, наигранного, противоречивого. И это вполне понятно. Только Крупская подписала это заявление по идейным соображениям. Сокольников занимал особое место в рядах оппозиции. Если он и думал о корректировке НЭПа, то не в смысле его ограничения, а, наоборот, дальнейшего развития товарно-денежных отношений. Оппозицию он поддержал из-за недовольства дальнейшим «закручиванием гаек» в партии, проводимым сталинско-бухаринским руководством. А Зиновьев и Каменев, лидеры «новой оппозиции», думали не только о кризисе в стране, но и о том, как переиграть своих политических соперников, а для этого они решили использовать самые главные, как им казалось, козыри.

Голым лозунгом звучало в «Платформе» требование расширения внутрипартийной демократии. Какие «демократы» Каменев и Зиновьев и как они исповедуют принцип «коллегиальности в руководстве», можно убедиться, анализируя их деятельность в 1923-1924 гг., когда они наряду со Сталиным, если не больше, чем он, насаждали в партии антидемократический, фракционный режим. Как мы увидим далее, те же методы борьбы будут использованы этими лидерами уже в новом туре соперничества, теперь уже против своих недавних союзников по борьбе с «троцкизмом».

Другая часть «Платформы» была отведена протесту лидеров «новой оппозиции» по поводу активизации теоретико-идеологической деятельности Троцкого; предлагалось применить к нему самые жесткие меры партийных санкций, вплоть до исключения из партии. В борьбе со Сталиным Зиновьев и Каменев не придумали ничего лучшего, как пустить в ход обвинение в том, что большинство ЦК с ним во главе состоит из "полутроцкистов". Позицию Сталина о нецелесообразности вывода Троцкого из Политбюро в январе 1925 г. Каменев и Зиновьев позже и будут считать отправной точкой его "полутроцкизма". Всерьез поверив в безошибочность этого приема, Зиновьев уже после январского пленума стал готовить ленинградскую организацию к тому, чтобы дать отпор «полутроцкистам», которые якобы не только не ведут должной борьбы с Троцким, но даже смыкаются с ним.

Здесь видна эфемерность платформы «новой оппозиции». С одной стороны, Каменев и Зиновьев ратуют (в политических вопросах), по сути, за то, за что еще недавно бился Троцкий, с другой - требуют добить «троцкизм». Кроме того, и Каменев, и Зиновьев прекрасно знали Сталина по их совместной борьбе в триумвирате и, несомненно, понимали, что послабления Троцкому есть временные, тактические действия генсека. Наконец, они отлично представляли еще один немаловажный факт: троцкизм как особое, антиленинское учение был придуман самими Зиновьевым и Каменевым вместе со Сталиным для политической дискредитации Троцкого. Все это они признали сами несколько позже, когда они создали блок с Троцким.

Таким образом, в силу своей политической заданности платформа оппозиции имела явные издержки. Но желаемого результата даже с помощью тенденциозности в подаче фактов зиновьевцам добиться не удалось. Произошло все наоборот: их крайняя противоречивость и непоследовательность внушили недоверие к ним в партии и были очень удачно использованы Сталиным...

Сталин добился запрещения, как публикации этого документа, так и открытия предсъездовской дискуссии. «Платформа 4-х» стала известна делегатам XIV съезда лишь на самом съезде, где ленинградская делегация стала ее распространять.

Впоследствии Зиновьев признал за собой часть ответственности за то, что разногласия, долгое время существовавшие внутри ЦК, обрушились на партию внезапно, что в течение долгого времени о них не было известно не только широким слоям партии, но и некоторым членам ЦК. Это произошло, по словам Зиновьева, потому, что он и его единомышленники, будучи связанные фракционной дисциплиной, подчинялись решениям «семерки», не выносить разногласия на широкое обсуждение.

Однако, несмотря на запрещение предсъездовской дискуссии, мотивировавшееся, кстати, отсутствием серьезных разногласий в партии, противоречия между лидерами партии стали выявляться еще до съезда. На октябрьском (1925 г.) пленуме ЦК доклады Зиновьева и Каменева не были одобрены, как это обычно происходило на пленумах, а лишь приняты к сведению. За несколько недель до съезда началась острая полемика между московской и ленинградской партийными организациями.

Еще до съезда Сталину стало известно, что Зиновьев и Каменев решили опереться на ленинградскую парторганизацию, чтобы добиться отставки Сталина с поста генерального секретаря, поэтому он усилил и ускорил аппаратную подготовку съезда. Явно не желая идти на какие-либо компромиссы с «ленинградцами», Сталин отверг предложение своих союзников послать на ленинградскую губпартконференцию несколько членов ЦК, чтобы сообщить коммунистам точку зрения большинства. Кроме того, Сталин вел активную закулисную деятельность, добиваясь «монолитности» и «однородности» делегатов съезда. Впрочем, по тем же законам аппаратной механики, теми же методами крепили «монолитное единство» своей делегации и «ленинградцы».

По постановлению XIII съезда РКП(б) следующий партийный форум должен был проходить в Ленинграде. Но в 1925 г. ЦК принял решение открыть съезд в Москве, а затем провести в Ленинграде лишь часть его заседаний. Таким образом, у оппозиции все же оставалась надежда, что ленинградские рабочие смогут оказать влияние на ход съезда. Однако при открытии съезда 14 декабря 1925 г. Рыков от имени ЦК внес предложение, тут же принятое большинством голосов, чтобы вся работа съезда проходила в Москве.

XIV съезд ВКП(б) проходил с 14 по 31 декабря 1925 г. Он был, по существу, первым и последним после смерти Ленина партийным форумом, на котором развернулась дискуссия по принципиальным вопросам (анализу которых посвящена специальная глава). Сталин на нем впервые выступил с политическим отчетом. С самого начала он преднамеренно сместил акценты, намеченные в решениях октябрьского пленума ЦК. Если в резолюции пленума говорилось о возникшей опасности искажения политики партии «в двух направлениях: в направлении недооценки отрицательных сторон НЭПа и в направлении понимания значения НЭПа как необходимого этапа к социализму», то Сталин сосредоточил свое внимание на опасности искажения только второго направления. Он заявил на съезде, что партия «должна сосредоточить огонь» на уклоне, состоящем в переоценке кулацкой опасности, в раздувании роли кулака и вообще капиталистических элементов в деревне.

Будучи гениальным тактиком внутрипартийной борьбы, он почти не делал явно тенденциозных, противоречивых заявлений, как его оппоненты. И даже откровенные фальсификации он умел облекать в красивую, правдивую форму, а непоследовательность и демагогию представлять как диалектичность мышления. Поэтому в выступлении на съезде Сталин, как всегда, умело занял «компромиссную», центристскую позицию. Помимо критики Зиновьева и Каменева за требования «кровопускания», он, защищая бухаринское понимание НЭПа, одновременно отрицательно отозвался о статье Богушевского, в которой была безудержная апологетика НЭПа.

Содоклад Зиновьева, выдержанный в спокойных тонах, был целиком посвящен анализу социально-экономических проблем и некоторых аспектов марксистской теории (вопроса о госпредприятиях). При этом Зиновьев имел прекрасную возможность рассказать о закулисных интригах Сталина, и тогда даже самые «правоверные» делегаты съезда пришли бы, по меньшей мере, в замешательство. Но для этого необходимо было и самобичевание, которого крайне самолюбивый председатель Исполкома Коминтерна не хотел. В результате Сталин в выступлении Зиновьева даже не упоминается.

Считая выразителем новой «нэповской» линии Бухарина, Каменев направил огонь своей критики, прежде всего, на него. Он заявил, что есть сползание в идейном аппарате партии, в «Правде», в «школе» бухаринских учеников, пропагандистов и т.д., которые, не встречая серьезного отпора со стороны ЦК, наоборот, пользуясь прикрытием со стороны известной группы ЦК, распоясались и ведут зловредную агитацию, эту зловредную ревизию ленинизма.

Каменев наиболее четко и полно выразил взгляды «новой оппозиции» и относительно внутрипартийного режима. «Мы против того, чтобы создавать теорию «вождя», мы против того, чтобы делать «вождя». Мы против того, чтобы секретариат, фактически объединяя и политику, и организацию, стоял над политическим органом. Мы за то, чтобы внутри наша верхушка была организована таким образом, чтобы было действительно полновластное Политбюро, объединяющее всех политиков нашей партии, и вместе с тем, чтобы был подчиненный ему и технически выполняющий его постановления секретариат. (Ш у м.) <...> Я пришел к убеждению, что тов. Сталин не может выполнять роли объединителя большевистского штаба». Никто еще (даже Троцкий) так остро и открыто не критиковал Сталина и не выступил за его отставку с поста генерального секретаря. Беда была лишь в том, что сам Каменев вместе с Зиновьевым ранее сделали слишком много и для создания фракционной диктатуры в партии, и для укрепления личной власти Сталина. А теперь было уже поздно...

Наиболее продуманным и серьезным выступлением оппозиции на съезде была речь Крупской. Она заявила о недопустимости подменять принципиальное обсуждение актуальных вопросов организационной склокой, призвала «не покрывать те или другие наши взгляды кличкой ленинизма, а ... по существу дела рассматривать тот или иной вопрос».

Ответила Крупская и Бухарину, который выступил на съезде с беспрецедентным заявлением о том, что «какие бы решения наш партийный съезд не принял, мы все, как один человек ... признаем решения партийного съезда единственным окончательным истолкованием ленинской партийной линии». Надежда Константиновна протестовала против подмены свободной внутрипартийной дискуссии беспринципной борьбой за власть, отчетливо осознавая гибельность для партии такого пути.

Крупская напомнила делегатам съезда ленинскую мысль о независимости Центральной Контрольной Комиссии от Центрального Комитета партии как одного из главных условий в обеспечении демократии и предотвращении раскола. Речь шла не о противопоставлении ЦКК Центральному Комитету, а о том, «чтобы в вопросах охраны единства партии она сохраняла определенную независимость и объективность мысли», чтобы ни один член ЦКК одновременно не мог быть и членом ЦК. Дело ЦКК следить за тем, чтобы полемика не принимала нетоварищеских форм, чтобы в печати «не было такого обливания грязью, которое мы видим сейчас».

Проанализировав выступления основных оппонентов на съезде, можно отметить, что главным вопросом дискуссии был вопрос о НЭПе, его границах, темпах и методах проведения. При этом обвинения в адрес ленинградской оппозиции в стремлении ликвидировать НЭП, в «капитулянтстве» и «пораженчестве» были очередным мифом сталинской пропаганды. Фальсифицируя взгляды своих оппонентов и раздувая подчас второстепенные разногласия, Сталин таким образом стремился личную борьбу со своими недавними союзниками представить как «борьбу за ленинизм», против его искажения оппозицией.

И в заключительном слове на съезде, так же, как в отчетном докладе по вопросам экономической политики, Сталин выступил демагогически. Защищая Бухарина от «разнузданной травли» со стороны оппозиции, он заявил: «Я знаю ошибки некоторых товарищей, например, в октябре 1917 г., в сравнении с которыми ошибка Бухарина (имелся в виду его лозунг «обогащайтесь», от которого Сталин, впрочем, ловко отмежевался. – Прим. авт.) не стоит даже внимания». «Октябрь 1917 г.» - это весьма прозрачный намек на Каменева и Зиновьева. Вспомним, совершенно другое говорил Сталин год назад, когда защищал Каменева и Зиновьева от тех же самых нападок на них со стороны Троцкого. Что касается «ошибки» Бухарина, то через пару лет Сталин будет рассматривать ее как центральное звено всей «антиленинской, антибольшевистской» концепции Бухарина как идеолога «правого уклона». Одновременно Сталин продолжал притворяться последовательным сторонником коллективного руководства, значение которого в то время нельзя было переоценить и что считалось высшей партийной доблестью. «Руководить партией вне коллегии нельзя. Глупо мечтать об этом после Ильича...».

Самое интересное, что новые соратники Сталина - Бухарин, Рыков и Томский - в политическом плане были довольно наивны. Из контекста их рассуждений вытекает, что они совсем не замечали «вождистских» устремлений в действиях Сталина, и, главное, свято верили, что партии по плечу «осадить» любого «зарвавшегося» лидера. «...Система единоличных вождей не может существовать и не будет, да, не будет» (Томский). «...Никогда и ни перед кем, ни перед Сталиным, ни перед Каменевым, ни перед кем-либо другим партия на коленях не стояла и не станет» (Рыков). Они, которые несли теперь наряду со Сталиным ответственность за дальнейшую деформацию и ужесточение внутрипартийного режима, еще не до конца представляли себе, в чем истинная причина силы Сталина.

Контролируя партийно-бюрократический аппарат, Сталин добился на съезде нужного для себя результата: при поименном голосовании резолюция большинства ЦК собрала 559 голосов, а резолюция «новой оппозиции» - 65 голосов.

Сам съезд проходил в очень нервозной, накаленной атмосфере. Вовлеченный с самого начала и до конца во все обостряющуюся полемику, принимавшую все более личный характер, съезд не сумел серьезно обсудить коренные вопросы социально-экономической стратегии партии. Агрессивный тон, взятый первыми же выступающими в прениях, злобные выкрики с мест во время выступлений представителей оппозиции показали, что дискуссия с самого начала была вынесена большинством за рамки принятой при Ленине товарищеской полемики на партийных съездах...

И все же победа Сталина была еще не полной. В центральные органы партии попало значительное число оппозиционеров и троцкистов. ЦК был избран в составе 63 членов и

43 кандидатов. 1 января 1926 г. состоялся организационный пленум. Он довел число членов Политбюро до девяти: Бухарин, Ворошилов, Зиновьев, Калинин, Молотов, Рыков, Сталин, Томский, Троцкий. Каменева избрали теперь лишь кандидатом в члены Политбюро наряду с Рудзутаком, Дзержинским, Петровским и Углановым. Секретарями ЦК были избраны Сталин, Молотов, С. Косиор и Евдокимов.

Последним аккордом борьбы на данном этапе стала «чистка» ленинградской партийной организации. 4 января 1926 г. пленум ленинградского губкома единогласно принял резолюцию о недопустимости нападок на ленинградскую организацию. Пленум запретил печатать в газетах резолюции об осуждении взглядов «ленинградцев» на съезде. Уже во время работы съезда в Ленинград были направлены несколько членов ЦК для воздействия на низовые партийные организации. После съезда на «чрезвычайных конференциях» ленинградский губком и все бюро райкомов партии и комсомола были переизбраны. Несколько сот партийных руководителей были сняты со своих постов. 7 января 1926 г. во главе ленинградского комитета партии стал верный сторонник Сталина - Киров.

Его письмо тех дней Орджоникидзе - яркое свидетельство беспрецедентности «битвы за Ленинград», а также того факта, что партия монолитно не поддержала большинство, а была глубоко расколота борьбой. « <...> Здесь все приходиться брать с боя. И какие бои! Вчера были на Треугольнике, коллектив 220 человек. Драка была невероятная. Характер собрания такой, какого я с октябрьских дней не только не видел, но даже не представлял, что может быть такое собрание членов Партии. Временами в отдельных частях собрания дело доходило до настоящего мордобоя! Говорю, не преувеличивая <...>». Так пал «последний бастион» «новой оппозиции»...

В брошюре «К вопросам ленинизма», вышедшей по окончании XIV съезда и целиком посвященной полемике с «новой оппозицией», Сталин снова обратился к теории. Помимо многократного муссирования тезиса о «диктатуре партии», он обрушился на Зиновьева с критикой за его определение ленинизма как «марксизма эпохи империалистических войн и мировой революции, непосредственно начавшейся в стране, где преобладает крестьянство». По мнению Сталина, зиновьевская формулировка придает ленинизму национальную ограниченность и неоправданно делает упор на роль крестьянства. Этому определению Сталин противопоставил свое, «правильное»: «Ленинизм есть марксизм эпохи империализма и пролетарской революции. Точнее: ленинизм есть теория и тактика пролетарской революции вообще, теория и тактика диктатуры пролетариата в особенности».

Подобный спор носил схоластический характер от начала и до конца. Дефиниции Зиновьева и Сталина отражали разные направления ленинской мысли, высвечивали различные аспекты марксистской теории, которые Ленин расширил, придал им национальную и временную специфику. Дебаты о точности формулировок в том ракурсе, в котором они стали проводиться в середине 20-х годов XX в., - это семимильные шаги к идейно-теоретическому догматизму. Термин «ленинизм» был введен в оборот Зиновьевым, Сталиным и Троцким вскоре после смерти Ленина и широко использовался как главное теоретическое орудие во внутрипартийной борьбе. При жизни Ленина это понятие, если и употреблялось, то в негативном смысле (как, например, «троцкизм») и использовалось оппонентами большевиков для выражения недоверия к Ленину...

Рассмотрев второй этап внутрипартийной борьбы, мы можем констатировать, что в 1925 г. у участников внутрипартийного противоборства уже появляются разногласия по коренному вопросу социалистического строительства - вопросу о характере и границах НЭПа. Обе стороны всячески раздували и преувеличивали свои расхождения, проявляли беспринципность. «Новая оппозиция» не выступала против НЭПа вообще, как ей это предписывалось официальной пропагандой, а предлагала его корректировку. Второй этап борьбы завершился победой блока Сталина-Бухарина (с этого времени Бухарин становится главным союзником Сталина) над бывшими партнерами генсека по борьбе с Троцким, Каменевым и Зиновьевым.

Будет полезно почитать по теме: