Политический кризис в партии в 1926 г.

После июльского пленума оппозиция, в некоторой степени разочаровавшись в борьбе в рамках ЦК, и, возможно, потеряв надежду одержать в ней победу, стала активнее выходить

«в массы»: выступать на собраниях партийных ячеек, самостоятельно организовывать нелегальные и полулегальные собрания. Еще в конце весны - начале лета 1926 г. объединенная оппозиция организовала конспиративный центр, возглавляемый Троцким и Зиновьевым. Большую роль играл в нем Смилга, на квартире которого один раз в неделю, а иногда и чаще, проходили подпольные заседания. На этих заседаниях присутствовали и активисты из Ленинграда, Киева, Харькова, Свердловска – то есть, из тех городов, в которых были образованы подобные же центры.

В свою очередь, генсек к борьбе с оппозицией подключил карательные органы. Был создан специальный отдел ГПУ по выявлению уклонов в партии; его возглавил Агранов. Сотрудники отдела наблюдали за оппозиционерами и «потенциальными уклонистами», осуществляли перлюстрацию их переписки. Агранову и его агентам были безразличны политические принципы, исповедуемые оппозиционерами, их прошлые заслуги. В ранг подозреваемых они зачисляли всех, на кого только еле заметным кивком указывал Сталин.

В таких условиях, к тому же видя, что их новая атака на ЦК опять захлебнулась (по разным причинам абсолютное большинство партийных ячеек выступило против оппозиции), лидеры оппозиции заговорили о «мире» в партии. В заявлении оппозиции от 16 октября 1926 г., подписанном Зиновьевым, Каменевым, Пятаковым, Сокольниковым, Троцким и Евдокимовым, говорилось, что лидеры оппозиции, считая свои взгляды правильными и сохраняя за собой право бороться за них в рамках партийного устава, отказываются от фракционных методов защиты своих взглядов и призывают к тому же всех своих товарищей, разделяющих эти взгляды. Это заявление оппозиции вполне соответствовало духу сталинского выступления 11 октября 1926 г. на заседании Политбюро, в котором он заявил, что никто не запрещает оппозиции критиковать, отстаивать свои взгляды, надо только при этом подчиняться решениям высших партийных органов.

Казалось, реальный шаг к взаимному примирению сделан. Однако, несмотря на это, октябрьский пленум ЦК и ЦКК «ввиду нарушения партдисциплины» поставил на вид членам ЦК Троцкому, Зиновьеву, Каменеву, Пятакову, Евдокимову, Сокольникову, Смилге и кандидату в члены ЦК Николаевой, и «ввиду руководящей фракционной деятельности» освободил Троцкого от обязанностей члена Политбюро, Каменева - от обязанностей кандидата в члены Политбюро.

25 октября 1926 г. Президиум ИККИ освободил Зиновьева от обязанностей председателя, сам этот пост был ликвидирован, а фактически во главе Коминтерна стал Бухарин. Еще раньше Каменев был снят с постов председателя Моссовета, заместителя председателя Совнаркома и председателя СТО.

Октябрь 1926 г. не стал для лидеров партии точкой отсчета их взаимного примирения. Октябрьские события еще раз убедительно показали, что лежало в основе внутрипартийной борьбы. Для Сталина этот месяц оказался очень важным потому, что после политической (идеологической) победы над оппозицией на двух предыдущих пленумах он завершил очередной этап организационного выступления на оппозицию: ее лидеры были сняты практически со всех важных постов.

Еще один серьезный удар ожидал оппозицию уже после октябрьского пленума: с осени

1926 г. от участия в оппозиционном блоке отходит Крупская. В сентябре 1926 г. Сталин писал Молотову о том, что переговоры с Крупской не только не уместны, но и политически вредны. А значит ее надо «бить» как раскольницу ради сохранения единства партии». То есть разрыв Крупской с оппозицией нельзя объяснить сделкой и т.п.

В письме в редакцию «Правды» в мае 1927 г. она объяснила причины своего отхода от оппозиционной деятельности переходом оппозиции от товарищеской критики к склоке, открытой фракционной борьбе, что может губительно сказаться на партийной массе.

Позиция Крупской - это позиция человека, не отягощенного борьбой за личную власть, стремящегося взглянуть на вещи с максимальной объективностью. Крупская, в отличие от других лидеров ЦК, ни на секунду не сомневается в том, что обвинение оппозиции в антибольшевизме «в корне ошибочно». Она выступает против недобросовестности, подтасовки фактов в полемике, против взаимных (заметим - взаимных!) надуманных обвинений.

Отход от оппозиции Крупской еще более усилил позиции Сталина. Ее переход на сторону большинства способствовал повышению авторитета политики Сталина-Бухарина; он избавил Сталина от последних ограничений в выборе средств для борьбы с оппозицией: пока в оппозиционном блоке была Крупская, Сталин вынужден был вести себя более осторожно.

А между тем Сталин шел на сознательный раскол в партии с каждым месяцем все быстрее. Важным шагом на этом пути стала XV партийная конференция ВКП(б), которая проходила с

26 октября по 3 ноября 1926 г. Открыл ее Рыков. Впервые в президиум не были избраны Троцкий, Зиновьев, Каменев. Эта конференция стала, пожалуй, последним партийным форумом такого масштаба, на котором проходила идейная дискуссия (хотя и в искаженной форме), были споры по вопросам марксистско-ленинской теории. Здесь Сталину и его сторонникам, наверное, в последний раз пришлось идейно бороться с оппозицией. Эта «идейность», камуфлировавшая истинные цели борьбы, была на тот момент просто необходима, чтобы окончательно победить оппозицию. Именно на XV партконференции троцкистско-зиновьевская оппозиция потерпела окончательное поражение, поражение, прежде всего, идейно-политическое. А ведь Сталин всегда считал, что противника следует сначала политически уничтожить, а потом исключить из партии. После конференции у правящего большинства ЦК не было необходимости продолжать борьбу с оппозицией. Она была уже на голову разбита. Теперь речь шла лишь о добивании оппонентов сугубо репрессивными мерами самого различного характера! (Хотя все это по-прежнему облекалось в «красивую» идеологическую форму).

Главным теоретическим вопросом спора, с особой остротой разгоревшегося на партконференции, был вопрос о возможности победы социализма «в одной, отдельно взятой стране». Идейно-теоретическим аспектам этой проблемы посвящена отдельная глава. Пока же отметим одну деталь. Во-первых, эти расхождения не выходили за рамки марксистской философии и социологии, во-вторых, сам спор о возможности полной победы социализма в СССР носил отвлеченный характер: только опыт практической работы мог дать однозначный ответ на вопрос, послуживший предметом дискуссии.

Вокруг проблемы строительства «социализма в одной стране» разгорелась жгучая дискуссия. Всех тех, кто не пережил ее лично и начинает изучать ее многие годы спустя, поражает одно обстоятельство: если оставить в стороне политические обвинения, крайне трудно понять саму суть столкновения. Оппозиционеры – (и Троцкий первый среди них) - отнюдь не утверждали, что в ожидании мировой революции нужно отказаться от строительства социализма: напротив, именно тогда они были самыми рьяными сторонниками ускоренной индустриализации. Они лишь уточняли, что усилие это приведет к подлинно социалистическому обществу при наличии соответствующей международной, а не только национальной обстановки. Сталин, в свою очередь, поскольку слишком недвусмысленны были ленинские цитаты по этому поводу, вынужден был признать, что «окончательная победа» социализма в одной, отдельно взятой стране невозможна. Однако в порядке толкования этого ограничительного положения он добавил, что невозможна она только из-за отсутствия гарантий от внешнего нападения: если бы не было этой внешней угрозы, все внутренние условия были бы вполне достаточны для построения социализма. И все же страсти были накалены не столько этими византийскими ухищрениями спорящих, сколько обвинениями в том, что они утратили веру, стали пессимистами, готовы капитулировать перед трудностями, неспособны понять гигантские силы, таящиеся в рабочем классе и крестьянстве России.

Серьезных разногласий у партии с оппозицией не было и по другим вопросам, рассмотренным на конференции. Более того, возникла парадоксальная ситуация: политические противоречия обострились до предела, а противоречия идеологические (которые, по заверениям обеих сторон, лежали в основе политических баталий), наоборот, в значительной мере нивелировались! Именно благодаря критике «слева» дальнейшая эволюция политики правящего большинства ЦК по пути расширения рамок НЭПа была приостановлена еще в самом конце 1925 г. Каменев в своей речи на конференции признался, что «коренных и существенных разногласий по основным вопросам между ЦК и оппозицией нет». Сталин брал на вооружение многое из программы оппозиции, но продолжал ее бить. Оппозиция понимала, что многие ее тезисы реализованы и реализуются, но продолжала обвинять ЦК в «термидорианстве»...

Как было принято, теоретические споры на XV конференции тесно переплетались с политическим избиением оппозиции. Сталин, как обычно, занял «умеренную», «взвешенную» позицию. Бухарин более конкретно и жестко высказался за прямые политические репрессии по отношению к оппозиции: «Тов. Зиновьев говорил ... как хорошо Ильич поступил с оппозицией, не выключая всех тогда, когда он имел только два голоса из всех на профессиональном собрании. Ильич дело понимал: ну-ка исключи всех, когда имеешь два голоса. (С м е х). А вот тогда, когда имеешь всех и против себя имеешь два голоса, а эти два голоса кричат о термидоре, - тогда можно и подумать. (Возгласы «Правильно». Аплодисменты. Смех. Сталин с места: «Здорово, Бухарин, здорово. Не говорит, а режет»)». Аналогичным было и выступление Рыкова.

Это и многие другие выступления Бухарина против оппозиции, а также его практическая борьба с нею, наглядно демонстрируют, что Бухарин не только защищал свои теоретические воззрения, но и активно боролся за власть на стороне Сталина. Во всех дискуссиях 1924-1927 гг. он вел себя более агрессивно и непримиримо, нежели даже Сталин. Бухарин активно приложил руку (помимо создания «теоретического фундамента» для борьбы с оппозицией) к разработке недопустимых приемов ведения полемики и к прямым политическим репрессиям по отношению к оппонентам.

XV партконференция закончилась полной и безоговорочной победой Сталина и его сторонников. В резолюции «Об оппозиционном блоке в ВКП(б)» взгляды оппозиции квалифицировались как социал-демократический уклон в основном вопросе о характере и перспективах революции. Оппозиция обвинялась также в том, что под флагом борьбы за внутрипартийную демократию, борьбы с бюрократизмом она ведет борьбу против партийного аппарата. Конференция постановила вести решительную борьбу с социал-демократическим уклоном, добиваться того, чтобы оппозиционный блок признал ошибочность своих взглядов, охранять единство партии, пресекая все попытки возобновления фракционности и нарушения дисциплины.

Практически все обвинения в адрес оппозиции (за исключением фракционности) надуманы. Однако главное уязвимое место оппозиции Сталин нащупал очень точно: «...Блок-то они сформировали, и сформировали его с большой помпой, а результат получился обратный тому, что они ожидали от блока ... складывая силы, они не только не увеличили свою армию, а, наоборот, довели ее до минимума, довели ее до развала.

Чем была сильна зиновьевская группа? Тем, что она вела решительную борьбу против основ троцкизма. Но коль скоро зиновьевская группа отказалась от своей борьбы с троцкизмом, она, так сказать, оскопила себя, лишила себя силы.

Чем была сильна группа Троцкого? Тем, что она вела решительную борьбу против ошибок Зиновьева и Каменева в октябре 1917 г. и против их рецидива в настоящем. Но коль скоро эта группа отказалась от борьбы с уклоном Зиновьева и Каменева, она оскопила себя, лишила себя силы.

Получилось сложение сил оскопленных. (Смех. Продолжительные аплодисменты.) Ясно, что из этого не могло получиться ничего, кроме конфуза».

Воодушевленный результатами только что закончившейся ХV партконференции, Сталин решил, продолжить победоносное наступление на оппозицию. Но при этом «гениальному дозировщику» стало иногда изменять чувство меры. Так, на VII расширенном пленуме ИККИ (ноябрь-декабрь 1926 г.) Сталин в ответ на критику Каменева привел порочившую Каменева сплетню, фигурировавшую в 1917 г. в буржуазных газетах и тогда же опровергнутую «Правдой»: сплетню о том, что Каменев якобы послал поздравительную телеграмму Михаилу Романову. В подтверждение этого Сталин даже обещал собрать подписи участников апрельской (1917 г.) партконференции. Подписи участников той партконференции были собраны, однако, не Сталиным, а Каменевым; участники апрельской конференции категорически опровергли сталинскую «утку». Однако документы, разоблачающие эту инсинуацию, было запрещено публиковать постановлением Секретариата ЦК (январь 1927 г.).

В декабре 1926 г. на очередном пленуме ЦК Сталин вновь (как и на XIII съезде) подает заявление об отставке. Он был уверен, что «отставку» пленум не примет, а, оказав поддержку, во-первых, снимет всякие возможные предложения о выполнении ленинского «Завещания», и, во-вторых, даст Сталину, своего рода, моральный карт-бланш на окончательное уничтожение оппозиции.

Начало 1927 г. ознаменовано относительным затишьем во внутрипартийной борьбе. «Дуумвират» в предыдущем раунде одержал убедительную победу, а оппозиции для начала новой атаки на ЦК был необходим «достойный повод». Таким поводом объективного характера на этот раз стали международные события, а именно - поражение китайской революции в апреле 1927 г. В 1925 - начале 1927 гг. Бухарин и Сталин ориентировали китайскую компартию на поддержку Гоминьдана. Чанкайшистский контрреволюционный переворот привел к полному краху коминтерновской политики в этом вопросе и усилил позиции Троцкого, который с конца 1925 г. критиковал позицию большинства ЦК в «китайском вопросе» и требовал выхода коммунистов из Гоминьдана, предрекая крушение ошибочной линии руководства ВКП(б) и ИККИ.

С этого момента фракционная деятельность оппозиции, ее борьба против ЦК вновь продолжилась, более того - стала еще ожесточеннее и яростнее. Оппозиция прекрасно понимала: независимо от того, будет она вести дальнейшую борьбу или нет, Сталин обязательно добьется ее полной политической ликвидации, а значит - терять уже нечего, нужно идти ва-банк. С одной стороны, такие действия были нарушением заявления от 16 октября 1926 г. о прекращении фракционной борьбы, с другой - говорить о срыве оппозицией "перемирия" не представляется возможным, поскольку сталинское большинство, как мы могли убедиться, никаких перемирий не признавало в принципе.

На заседании ЦКК в июне 1927 г. Троцкий и Зиновьев были обвинены в «дезорганизаторском поведении» (фракционные выступления на пленуме ИККИ и непартийных собраниях, на вокзале во время проводов Смилги «на работу» на Дальний Восток). В ответ Троцкий в запальчивости заявил, что сталинский режим они будут критиковать до тех пор, пока им механически не закроют рот.

Будет полезно почитать по теме: