Механизм социального конструирования реальности

Российские политики 1990-х утратили представление о существе дела, требуя все большей и большей переделки российского общества. Они полностью отвечали описанию М. Вебера:

« ...в сфере политики есть лишь два рода смертных грехов: уход от существа дела ...и ...безответственность. Тщеславие.. сильнее всего вводит политика в искушение совершить один из этих грехов или оба сразу...Внезапные внутренние катастрофы типичных носителей подобного убеждения показали нам, какая внутренняя слабость и бессилие скрываются за столь хвастливым, но совершенно пустым жестом. Это – продукт в высшей степени жалкого и поверхностного чванства в отношении смысла человеческой деятельности, каковое полностью чужеродно знанию о трагизме, с которым в действительности сплетены все деяния, и в особенности – деяния политические...Нация простит ущемление ее интересов, но не оскорбление ее чести...».

Дурная политика ведет к тому, что разрушает «фабрику значений».

В плане потери значений субъективная реальность характеризуется как аномия. Аномия означает, прежде всего, то, что ценности, которые люди считали само собой разумеющимися и воспроизводимый порядок вещей, достигнутый практически и поведенчески, разрушаются. Повседневность из реальности с бесконечным числом значений превращается в совокупность сегментов с конечным числом значений. Такие общие концепты, как благо, добро, справедливость, хорошее общество, сострадание, жалость перестают быть всеобщими представлениями естественной повседневной установки. Исчезает тот запас знаний, та «фабрика значений», которая присуща любому обществу.

Как уже было показано, общество представляет собой как совокупность субъективных значений, так и объективную реальность, возникающую по причине объективации этих значений. Иными словами, «структура социальной реальности конституируется субъективными значениями». В этом суждении Бергер и Лукман не претендуют ни на что другое, кроме обобщения К. Маркса и особенно М. Вебера с его концепцией роли протестантской этики.

Социально признанные значения могут рассредоточиться по разным слоям общества, формируя различные реальности. Таким путем создается культурное многообразие, которое является в сегодняшнем мире естественным и неизбежным. Мультикультурализм выступает не просто как констатация этого многообразия, а как политика, направленная на поддержание разделительных линий и изгоняющая общее из многообразия. Интеграционная политика также может превысить разумную меру и препятствовать естественному многообразию. Повсюду страдает повседневность, единственная всеобщая реальность. Масса убивает не только трансцендентное, но и социальное, являющееся предметом социологии.

Кто же и что же может изменить ситуацию сегодня?

П. Бергер и Н. Лукман видят четыре способа и одновременно уровня социального конструирования реальности.

Первый из них - хабитуализация, т.е. опривычнивание (от англ. habitual –опривычнивание).

Это - термин, близкий к тому, что М. Вебер называл рутинизацией с той лишь разницей, что Вебера интересовало, как харизматические идеи (идеи немногих) превращаются в обычный, рутинный порядок вещей. Бергер и Лукман берут этот порядок как готовый. Он не является единственной реальностью людей, но, тем не менее, это - базовая для всех реальность. Повседневная реальность является непроблематизируемой. Социальное конструирование такой реальности состоит, как выше было показано, в ее почти автоматическом воспроизводстве через традицию, память, передаваемые из поколения в поколения знания и представления. Вебер же показал, как она творится заново из харизматической идеи, после такого скачка, который прерывает непрерывность повседневности и ее самовоспроизводство.

Сомнительно, чтобы идея «хорошего общества» могла проявить себя как харизматическая. Для этого необходимы ее харизматические носители, а их нет. Несколько большее харизматическое звучание имеет идея «хорошего человека». Если найдется харизматический лидер или группа, то люди воспримут такую идею, ибо сегодня люмпенизация общества, маргинализация значительной части молодежи (наркотики, гедонизм), отсутствие сострадательности и справедливости в обществе, а, значит, и в людях, безжалостность криминала заставляет людей сознавать антропологические провалы и мечтать о хорошем человеке.

Второй способ Бергер и Лукман называют типизацией. Она разделяет объекты на классы (мужчина, покупатель, европеец и пр.). Повседневность содержит самовоспроизводимые непроблематизируемые типизации: «я воспринимаю другого как тип и взаимодействую с ним в ситуации, которая сама по себе типична». Социальная реальность повседневности дана совокупностью типизаций, которые в своей сумме создают повторяющиеся образцы взаимодей-ствия и составляют социальную структуру. Можно придти к заключению, что разрушение повседневности в случае резких социальных переориентаций разрушает типизацию, образцы взаимодействия и, следовательно, социальную структуру. Так, в традиционном обществе имеется ясное представление о том, что такое «хороший человек». В современном обществе типизация «хорошего человека» становится более сложной. Но в обществе, претерпевшем радикальные трансформации, общее представление об этом типе утрачено. Это относится также и к типизации «хорошего общества».

Известный немецкий политолог К. Шмитт дал ответ на этот вопрос. Он полагал, что специфика определенного рода деятельности может быть определена путем обозначения той главной проблемы, которую она решает. Эстетическое решает вопрос о соотношении прекрасного и безобразного, этическое – добра и зла, экономическое – пригодного и непригодного. «Специфически политическое различение, к которому можно свести политические действия и мотивы – это различение друга и врага». Дав указанное определение политического, Шмитт не отбросил значение государства как основного агента политики и не отверг связь политического с деятельностью государства. Он просто объяснил причины такого положения дел: политическое автоматически не вытекает из отношения к власти, к государству, а, напротив, государство обретает вес и главенство из-за своей политической природы – способности поддержать единство среди друзей, в том числе и, прежде всего, внутреннее единство и противостояние врагам, а также способность не сделать друзей врагами и превращать врагов в друзей. Государство – главный политический фактор, но приведенное определение политического предполагает возможность и других.

Конец двадцатого века принес острое понимание того, что все его трагедии и напряженность, революции и войны – следствие господства политики, бесконечной поляризации как международной системы, так и внутренней жизни государств на врагов и друзей. Перспективы менее конфронтационного будущего виделись в открытости, диалоге, в демократизации.

Произошли два встречных процесса деполитизации: на Западе и в России.

На Западе последнее десятилетие ознаменовались появлением представлений о международной открытости как гаранте мира и неуязвимости. В России попытка М.С. Горбачева творить политику от имени «всего мира» оказалась, по крайней мере, преждевременной, ибо это не помешало появиться возрастающему количеству «врагов», войн и конфликтов на территории бывшего СССР и не ослабило следования национальным политическим интересам в мире. Благородное стремление к моральной легитимизации международной политики оказалось практически беспомощным. В период Ельцина оно сменилось грубым цинизмом внутри страны и полным соглашательством с требованиями извне, непониманием внешнеполитических интересов России. Ситуация показала, что перед умственным взором политиков, надеявшихся на роль глобализации в преодолении конфронтаций, стояли прежние конфликты XX века, так же, как перед военными всегда встают образы прежних войн. Разрушение типизаций способствовало ослаблению государственной международной системы как главного и легитимного фактора международных отношений, отсутствию глобальных политических структур, а значит возможности политического решения имеющихся конфликтов, что приводит к нелигитимным политическим решениям и действиям, к терроризму. Терроризм представляется нам формой архаической политизации, при которой предельно упрощенная система координат «друг – враг» лишена всяких государственных и дипломатических начал и взывает к древнему инстинкту мести, отчасти родовой мести, что влечет насилие над группами населения с целью воздействия через граждан и СМИ на правительства атакуемых стран, для достижения своекорыстных политических целей. Все, как в детском английском стихотворении:

Не было гвоздя, подкова пропала,

Не было подковы, лошадь захромала,

Лошадь захромала, командир убит,

Конница разбита, армия бежит;

Враг вступает в город, пленных не щадя,

Оттого, что в кузнице не было гвоздя...

Отсутствие типизации друга и врага в сфере субъективных значений привело к ослаблению государств и передаче политических функций нелигитимному политическому актору, способному действовать как террорист.

Глобализация, начавшаяся в 1990-ые годы, сопровождалась антиглобалистскими несистемными и антисистемными движениями. Деполитизация глобального мира, на которую мы указали, уменьшение роли государства как главного политического фактора вызвали к жизни нового специфического и нелигитимного политического игрока. Можно любить или не любить Шмитта, сомневаться относительно политической чистоты его собственной биографии или быть в ней уверенным, но нельзя не удивиться точности его предсказания: «...мир не деполитизируется и не переводится в состояние чистой моральности, чистого права...или чистой хозяйственности. Если некий народ страшится трудов и опасностей политической экзистенции, то найдется именно некий иной народ, который примет на себя эти труды, взяв на себя его «защиту против внешних врагов» и тем самым – политическое господство... Лишь нетвердо держась на ногах можно верить, что безоружный народ имеет только друзей, и лишь спьяну можно рассчитывать, будто врага тронет отсутствие сопротивления».

Таким образом, вера Запада в свое могущество и отсутствие «внешних угроз» по этой причине, равно, как и вера России в то, что политику следует заменить моралью, немедленно отозвалась появлением сил, которые стали считать их своими врагами. Причем, будучи, как правило, представителями традиционных обществ, где политика не приняла цивилизационных парламентских, демократических и юридических форм, эти люди выбрали ее превращенный архаическиий вариант, вариант мести. Нарушения типизаций сегодня «типичны» для нашего общества, присущи они и меняющемуся миру в целом. Это разрушает привычный мир, стирает грани между прежде самоочевидными противоположностями, между добром и злом, хорошим и плохим. Поэтому одна из задач концепции «хорошего общества» - типизировать «хорошее», провести разграничительную линию между хорошим и плохим. Очевидно, что социальное конструирование реальности предполагает восстановление самой процедуры типизации путем обсуждения ряда проблематизируемых типов, к которым мы относим и такие, как «хорошее общество» и «хороший человек», хорошее и плохое.

Третий уровень и способ социального конструирования реальности, т.е. воплощения идей в соответствующее общество, социально признавшее эти идеи и сделавшие их коллективными представлениями, можно рассматривать как институционализацию – процесс, в ходе которого социальные практики становятся достаточно регулярными и долговременными для того, чтобы их можно было описывать в качестве институтов. Институционализация имеет место везде, где осуществлена взаимная типизация опривычненных действий деятелями разного рода. (Типизация – процесс, посредством которого люди типизируют окружающий их мир). Разумеется, не все институты являются типизациями. Помимо типизированных коллективных представлений институты включают в себя роли и статусы, систему санкций и социального контроля для поддержания норм, порядок, общие цели, установки и образцы поведения (нормы), учреждения, кодексы, законы и пр., осуществляющие деятельность по удовлетворению различных потребностей. Но без коллективных представлений, достигнутых в результате типизации, и усилий, направленных в радикально меняющемся обществе на достижение типизации и формирование коллективных представлений (через деятельность ученых, выдающихся людей СМИ, общественных организаций, литературу, искусство, образование) социальная структура в целом и функционирование других институтов не могут быть обеспечены.

Наконец, четвертый этап и способ социального конструирования реальности – легитимация. (легитимация – это процесс, необходимый для передачи только что сложившихся институтов новым поколениям, для их обоснованности в глазах тех, кто не устанавливал эти институты). Бергер и Лукман так говорят о легитимации: «Легитимация как процесс лучше всего может быть описана в качестве смысловой объективации «второго порядка». Легитимация создает новые значения, служащие для интеграции тех значений, которые уже свойственны различным институциональным процессам. Функция легитимации заключается в том, чтобы сделать объективно доступными и субъективно вероятными уже институционализированные объективации «первого порядка».

Полный цикл социального конструирования реальности включает указанные способы в качестве ступеней.

Конструируется ли российская реальность сегодня? Несомненно. Дело начато отрицанием старой повседневности и идеологии во имя будущего. Хабитуализация, т.е. опривычнивание, превращение в повседневность новых идей осуществилось на двух уровнях – выживания и обогащения. Обе формы за десять лет изменили свой облик, стали более цивилизованными и включили в себя нечто, что может быть принято новыми поколениями, равно как и то, на чем общество держаться не может. Телевидение, СМИ стали мощным институтом хабитуализации ряда значений для масс, для тех, кто живет преимущественно в повседневности, в сфере широких, а не специализированных значений. СМИ опривычнили насилие, вульгарность, отсутствие интереса к труду, нелитературный язык, превращение в национально интересные фигуры ничтожных квазизвезд.

Типизация не осуществлена и полностью расстроена. Оруэлловское «черное – это белое» - вполне приемлемая логика нашего общества, ибо коллективные представления разрушены. Общество расколото. Соответственно не происходит институционализации, т.е. придания объективной значимости для общества в целом прививаемых СМИ культурных образцов. И уж тем более нет легитимации сложившихся институтов. Главный итог всего этого – выделение так называемого «политического класса», который безответственен и от которого завтра может ничего не остаться (придут другие), кризис идентичности и разрушенное состояние социальной структуры, институтов и механизмов наследования культуры.

Можно ли это изменить? Разумеется, частично, хотя бы путем использования СМИ для хабитуализации массами других ценностей, типизации базовых понятий социальной жизни, их институционализации и легитимации. Если люди будут знакомиться через TV с вершинами, а не низинами эстрадного жанра, видеть фильмы подлинно художественные, пусть даже триллеры, то пошлость, скабрезность и насилие не будут хабитуализироваться. Ведь они специально изготовляются для масс, которые воспринимаются как заинтересованные именно в этих прежде недоступных «продуктах». А почему? Работники TV хотят жить в разложившемся обществе? Собираются уехать на Запад? Вовсе нет. Концепция TV как коммерческого предприятия, которое зарабатывает деньги рекламой и потому нуждается в максимально широком притоке публики, способной отреагировать на рекламу, - тому причина. А максимально широкая публика представляется работникам TV очень отсталой и интересующейся всем тем, что составляет признаки дурного вкуса. Они гениально угадали, что его признаки, как говорил И. Кант, это – возбуждающее или трогательное, которыми и забит экран. Тут три ошибки: публика не такова, но легко может стать такой. Публика не является массой, но TV делает ее такой. Такая публика в своем большинстве менее всего способна что-то покупать, отзываясь на рекламу, т.к. находится на социальном дне. Скорее, в ней вызреют инстинкты отнимать. И, наконец, есть сферы общества, где не может доминировать рынок. TV – из их числа.

Далее будут рассмотрены два способа социального конструирования реальности – посредством хабитуализации, рутинизации харизматической идеи, как это происходило на Западе, и с помощью типизации «хорошего общества» в национальном дискурсе.

Будет полезно почитать по теме: