Харизматическая и рутинизирующая фаза в идеологии

Можно ли использовать подобную веберовской модель применительно к идеологии, причем сознательно? Большевики и неолибералы показали, что можно. Харизматическая и рутинизирующая фаза присуща не только религиозным идеям, но и идеологиям, коллективным представлениям, моральным установлениям, которые сначала являются взглядами небольшой группы лиц, а, затем рутинизируются, обнаруживая «избирательное сродство» с определенными слоями и группами населения.

Марксистская теория связала коммунизм с победой пролетариата, его последующей диктатурой и перспективой построения бесклассового общества. Переход к коммунизму должен быть подготовлен высоким развитием производительных сил. В действительности, он превратился в знамя стран второго, а затем и третьего эшелонов развития. Идеи коммунизма стали популярными в марксистских кружках, в которых наблюдались черты теоретической «потусторонности», но присутствовало так же «посюстороннее» стремление к более справедливой жизни. Эти настроения нашли ответ в бедных слоях, у идеалистически настроенных людей, но так же и у тех, кто был склонен к зависти.

Интересно заметить, что большинство пассажиров «философского парохода», высланных

В.И. Лениным из России, не проклинали коммунизма, несмотря на то, что явились его жертвами.

В этом было проявление не только их аристократического благородства, но и понимание того, что идеи коммунизма могли найти в России горячих сторонников в пролетарской среде, среди бедного населения, мечтающего о хорошей жизни, среди идеалистов, полагающих, что идеальное общество практически достижимо. Другая часть социальной опоры коммунизма была раскрыта писателем А. Платоновым, показывавшим в своих произведениях ликование жителей сел после раскулачивания крестьян. Чудовищная зависть к богатству, отношение к нему как к неправедному лежали в основе этого поведения. Харизматический коммунизм все более рутинизировался с опорой именно на эту часть людей, ратующих за уравнительность более, чем за процветание. Думается, что это случилось потому, что социальное доверие оказывалось нижайшим слоям населения, пролетарский эсхатологизм делал их стоящими вне критики.

Неолиберализм 90-х XX в. вынашивался на кухнях среди задушевных бесед советских интеллектуалов. В основном он воспринимался как идея демократии, а не рынка. Рыночная идеология в России находила поддержку деятельных и энергичных людей, склонных к предпринимательству, но также авантюристов и жадных. Уже перед первыми, воспринимаемыми позитивно, стоял вопрос о новой морали, тогда как для последних, скорее, возникал вопрос об отказе от нее. Харизматическая фаза неолиберализма, взывающая к творческой активности, на стадии рутинизации в России обернулась победой жадности над экономическим интересом, авантюристов и криминальной публики, войны всех против всех. Высокий смысл рыночный идеологии, связанный с идеей свободы и творчества, был потерян из-за того, что практический консьюмеризм вытеснил идеи демократического правового государства, гражданского общества. В антропологическом плане подобные социальные условия развязывали страсть к обогащению, жадность, а не экономический рационализм, на одном полюсе, и стремление выжить - на другом. Победа жадных над энергичными и моральными привела к антивеберовскому капитализму.

Пугающие провалы коммунизма и либерального десятилетия, победа завистливых и жадных над энтузиастами и энергичными, но моральными людьми, опасность новых поражений заставляет думать об антропологических проблемах. Почему удаются победы таких людей? Ответ, на наш взгляд, может содержать три аспекта: социокультурный, характеризующий исторически сложив-шиеся черты народа; антропологический, дающий характеристику людям; институциональный, в большей мере объясняющий, почему в обществе были поддержаны те, а не иные качества людей.

Социокультурный аспект характеризует исторически сложившееся недоверие к праведности богатства или возможности получить его честным путем – посредством труда.

Антропологический аспект связан с доминированием в моральном сознании населения России чувства или идеи справедливости, недостижимость которой в силу выше обозначенных социокультурных условий создает ее превращенные формы, а также отсутствие «серединной культуры», легкий переход из крайности в крайность.

Институциональный аспект состоит в организационной, правовой и моральной поддержке, а также поддержке на уровне общественного мнения наиболее конструктивных и позитивных проявлений в обществе, поддержке людей, которые не разрушают харизматические ожидания на стадии рутинизации до перехода их в свою противоположность.

В России XIX – начала XX вв. в роли моральной интеллектуальной элиты выступали писатели. Их влияние в формировании общественно развитой чувственности сохранялось и в советский период. Литература призывала не только к следованию общественной морали, но и осознанному нравственному выбору. Писатели второй половины XX в. поддержали слабые прежде традиции блуждания в психологических потемках и тенденции своеволия, за которыми не следовали моральные проблемы Ф.М. Достоевского. В 90-ые XX в. большинство населения России перешло на чтиво, на дешевые во всех смыслах мыльные оперы и детективы "грубого помола". Исчезла та огромная аудитория, которая делала Россию Россией – самой читающей нацией, приверженной идеалам и пр. Властителями дум стали журналисты, которые в своей массе не могли претендовать ни на роль моральной элиты, ни на роль элиты интеллектуальной.

Победа завистливых и жадных в ходе российского коммунистического и неолиберального экспериментов произошла не в силу особо плохих качеств людей или особо плохой традиции, а из-за отсутствия институциональной поддержки других сторонников этих трансформаций и не наложенных ограничений на действия тех, кто на деле поддерживает изменения только для того, чтобы ими воспользоваться в личных и корпоративных целях. Говоря об институтах, имеются в виду также коллективные представления людей. То, что считалось аморальным в царское

время – угодничество, донос, при коммунизме стало квазинормой. То, что считалось криминальным при коммунизме – взятка, непотизм, вымогательство – в 1990-ые гг. начали воспринимать как теневое.

В утешение можно сказать, что находившийся на распутье средневековый человек проходил через сходные искушения и испытания при переходе к Новому времени. С позиций сегодняшнего дня можно указать направленность изменений Европы позднего Средневековья и признать их неизбежными. Но средневековый человек был растерян перед безвозвратно уходящим прошлым, разрушаемым настоящим и неясным будущим. Люди, действительно, похожи сейчас – и не только в нашей стране, как поначалу казалось, но и в мире, – на человека Средневековья, который попал в обстоятельства коренной социальной трансформации. Он еще не знал ее направленности, ибо переход к чему-то определенному мог и не произойти. Он оказался в разрушенном обществе и мог думать, что ему так всегда придется жить. Он мог мечтать о том, чтобы вернуться назад, и он мог предполагать, что «так жить нельзя», и что общество придет в новое приемлемое или даже лучшее состояние. Попытка вжиться в мир средневекового человека в период перехода к Новому времени, произведенная многими исследователями, приводила их к трагическому сопереживанию разрушений, которые, прежде всего, видел этот человек. При ретроспективном анализе выясняется также, что судьба современного Запада вовсе не была гарантирована Европе. Источники того времени показывают, что, хотя переход из одного состояния в другое не был мгновенным, он был слишком радикальным, переворачивал мышление, ценности, убеждения, менял картину мира – девитализировал ее, делал ее механической, а людей атомарными. Это был великий переход, он сформировал Запад в его современном виде и открыл новый путь для человечества. Но повсюду этот путь сопровождался жертвами. На дороге к новой судьбе средневековых людей подстерегало множество опасностей и соблазнов.

Таким образом, эволюция Запада в направлении к современности была результатом стечения обстоятельств, последовательного воздействия Ренессанса, Реформации и Просвещения, победы их принципов, которая могла и не состояться. Этот опыт учит нас, во- первых, ни о чем не говорить как о неизбежном и относиться к будущему как содержащему множество вариантов развития. И, во-вторых, не считать человеческий фактор связанным с неизменной – дурной или хорошей природой человека, а полагаться на институционализацию, которая могла бы поддержать лучшее в человеке и ограничить худшее законом, моралью, общественным мнением, коллективными представлениями как институтами.

Вторым (после харизмы и рутинизации) из факторов, воздействующих, согласно Веберу, на социальные изменения является дифференциация сфер социальной жизни. Чем более развитым является общество, тем сильнее в нем дифференциация между такими сферами как политическая, экономическая, религиозная и интеллектуальная. Как мы уже отметили, Вебер не выделяет культурной сферы в отдельную, поскольку, по его мнению, культура представляет собой смысловую систематизацию огромного числа событий, относящейся ко всей социальной жизни, а не к какой-то ее части. Сферы пересекаются друг с другом. Религия, верования, интеллектуальная, политическая сферы, экономика взаимодействуют с другими, меняют господствующие в них представления а, следовательно, и сами эти сферы жизни.

Если общество слабо дифференцировано, то в нем невозможно различить группы интересов, специализированные области деятельности и сферы жизни. Такая целостность не является следствием интеграции. Интеграция возникает тогда, когда имеются выделившиеся сферы, части, уровни. Его основной уровень - адаптация, и влияние идей на этом уровне незначительно.

Мировоззрение имеет внутреннюю логику, которая делает его относительно независимым от других социальных систем. Согласно Веберу, между всеохватывающим объяснением целостного мировоззрения и эмпирической реальностью складывается противоречие, которое может сделать внутреннюю логику мировоззрения определяющей для изменений в социальном мире. Социальные изменения могут возникнуть из-за несоответствия принятого мировоззрения реальностям жизни. Так, переход от магии к религии, а затем к науке, составляющий этап внутренней логики мировоззрения, явился одновременно характеристикой всемирно-исторических стадий в развитии человечества. Магия, ставя рациональные цели, пыталась достичь их иррациональным путем. Неадекватное отношение причины и следствия в магии не мешало ей быть источником социальной стабильности. Мировые религии были направлены на внутренний мир верующих посредством соединения их ценностей с религиозными. В отличие от магии, социальные функции религии состоят в преобразовании общества, вплоть до революционных преобразований. В отдельные эпохи религия поддерживает и стабильность.

Следующий этап внутренней логики мировоззрения - переход от религии к науке. На наш взгляд, внутренняя логика мировоззрения должна нас вести сегодня от науки к этике, морали, иначе мы придем в никуда. Этот тезис лишен моральной нравоучительности или желания проповедовать мораль. Речь идет об отмеченной выше институциональной способности общества поддержать мораль на институциональном уровне, включающим как уровень законов, организаций, так и уровень коллективных представлений (верований, идеологий, повседневных представлений, культурных образцов и пр.). Социальная боязнь идеологий увела нас от этой темы коллективных представлений как институтов (не обязательно идеологических) и их способности конструировать социальную реальность. Опираясь на нравственных людей, которых можно описать все еще в терминах Вебера как имеющих персональность и внутреннюю дистанцию при определенных изменениях конкретного наполнения этих принципов, можно институционально вырастить и поддержать моральную атмосферу путем, обратным тому, как она была разрушена в России 1990-х.

Вебера часто упрекают в недооценке моральных оснований бюрократического управления, в сведении его к рациональности. Однако именно он показал универсальную значимость моральных представлений для капитализма в целом. Секулярная этика – дух капитализма возникла в связи с рутинизацией протестантской этики. Вебер создал модель, которая позволяет говорить также о соотношении морали и рациональности, морали и экономики. Сам Вебер подробно характеризовал связь этики с другими типами сознания. Один из известных исследователей веберовской концепции В. Шлюхтер пишет: «Наша экспликация из веберовской социологии религии раскрыла четыре оценочных компонента в основах социальной конфигурации: доэтические оценки (магическая этика), правовая этика, этика убеждения и этика ответственности. Только три последние могут быть охарактеризованы как социальная этика в строгом смысле. Они учреждают объективные этические структуры, с которыми связано «субъективное» моральное отношение на уровне индивида». Данная мысль даже не нуждается в комментариях: советская институционализация этики убеждения и полное отсутствие институционализации двух других аспектов, в том числе и на уровне государственного руководства, где полнота власти не сопровождалась полнотой ответственности. Это продолжилось в ельцинском правлении в форме полного разрыва на институциональном уровне со всеми тремя этиками.

Наше общество, тем не менее, оказалось много лучшим, чем могло бы быть, поскольку на персональном уровне многих людей все три этики сохранили свое значение, и только часть населения была полностью люмпенизирована в этическом плане. Неформальная российская экономика и неструктурированное российское общество в каждом из своих фрагментов зависят от моральных свойств людей. Формальная рыночная экономика Запада и жесткость ее структур уменьшают такую зависимость, но этому предшествовал описанный Вебером уровень институциональной моральной селекции с помощью протестантской этики. Попытки прагматических правительств улучшить ситуацию в России невозможны без харизматических идей и их рутинизации. Веберовский механизм перехода от первого ко второму остается главным источником изменений. И это внушает надежды. От нас что-то зависит в обществе. Элиты сегодня могут изменить ситуацию, если они освоят хотя бы один из путей социального конструирования реальности, достраивающий общество «доверху», до его способности построить культурные образцы и превратить их в традиции.

Традиционная «подкладка» российской ментальности многократно разрушалась – как в советское время, так и в последнее десятилетие усиленной рекультуризации. Радикализм такой культурной политики привел к культурной демодернизации и оживлению архаики, преодоленной в прошлом. Аномия в массовом масштабе была признана многими. Без преодоления духовного вакуума и институционализации всех трех упомянутых этик ничего сделать нельзя. Надо выходить из моральной трясины, но выходить социальными средствами - действием законов, опорой на людей, достойных уважения, восстановлением морального климата, в том числе и посредством этики убеждения (через СМИ, например), что не должно превратиться в цензуру. Надо быть вначале Правительству ответственным, побуждающим, поощряющим ответственность других. Страшно однако, что это станет программой духовного возрождения на официальном уровне. Подчеркнем еще раз, что только группа, сделавшая это своей внутренней моралью, в отрыве от прагматических целей, потому что не может иначе, способна найти «избирательное сродство» с теми, кто живет и хочет так жить.

Практический вопрос состоит в том, можно ли было провести номинально провозглашенную реформу - новый виток модернизации - иначе, более успешно, или отсутствие одной из признанных предпосылок генезиса капитализма западного типа - протестантской этики - не позволяет надеяться на цивилизованное «капиталистическое строительство» в России. На этот вопрос существует довольно большой спектр ответов: от абсолютно пессимистического; критического в отношении политического курса последнего десятилетия, но оптимистического в принципе; до самого пессимистического утверждения, что страна нереформируема. Посередине - критика российских реформ за радикализм, за отсутствие институционализации демократии. Известный американский исследователь Б. Скотт показал, что формирование в новой России инструментов осуществления законности должно было предшествовать массовой приватизации. Создавать условия развития капитализма в стране, где никто, кроме аппаратчиков, не имеет доступа к значительным суммам капитала, было открытым приглашением к гангстеризму и дискредитировавшей себя системе. Наивность экономической модели неизбежно породила и наивность внутренних политических рекомендаций. По его мнению, западные экономические советники в России были ослеплены своей приверженностью экономической модели, которая не имела ни институционального контекста, ни исторической перспективы.

Далее будет рассмотрено социальное конструирование реальности как способ социальных изменений.

Будет полезно почитать по теме: