Анархические тенденции посткоммунистических обществ как препятствие демократизации и модернизации

Россия представляет сегодня традиционное общество, которое частично модернизировано, частично разрушено. Традиционная, современная и разрушенная части не являются изолирован-ными, противостоящими друг другу сегментами, а существуют совместно и одновременно. Нарастающий объем разрушений проникает в традиционную и модернизированную сферы, производя дальнейшие разрушения и там, а не только в своих собственных пределах. В этих условиях трудно модернизировать традиционную часть, и уж совсем не поддаются ни модернизации, ни традиционализации разрушенные фрагменты социального целого. Модернизация требует жертв, люмпенизированное население не может быть готово на жертвы, ибо оно самое есть жертва происходящих разрушений. Жизнь в традиционном и современном обществе требует самоуважения, ибо потерявшие самоуважение люди и народы не могут полагаться на собственные силы.

Невозможность жить в состоянии анархии ни во внутреннем, ни в международном плане рано или поздно поставит вопрос о роли государства. Средством против анархии может быть создание институтов или учреждений, вовлекающих анархизированное население в социальный порядок.

В этом случае государство должно поступить по правилам, изложенным неореалистами: усилить центральную власть, монополизировать применение силы, но главное - создать установления, нормы, новую неразрушенную повседневность. Поскольку это должны сделать люди, принадлежащие к разрушенной повседневности, возникает ситуация герменевтического круга. Чтобы выйти из него, надо обсудить проблему институтов и институционализации.

Обычно под институтами понимают социальные учреждения и организации, а также установления, включающие систему норм и правил, законов и легитимаций.

В последнюю очередь институты следует рассматривать как учреждения. Прежде всего, это установления. Существуют концепции, согласно которым могут быть рационально предложены и поставлены под контроль определенные нормы и правила. Известный политолог А. Вендт, исследующий анархию в международных отношениях и признающий значение институциона-лизации для ее преодоления, определяет институты как «относительно стабильную сеть» идентичностей и интересов, которые характеризуются в терминах формальных правил и норм, но которые имеют мотивационную силу благодаря агентам социализации и участию в коллективном знании. Институты являются фундаментальными коллективными ценностями, не существующими вне идеи деятеля о том, как мир работает.

Совершенно ясно, что подобных институтов – «относительно стабильной сети структур» идентичностей, обеспечивающих общие цели и интересы, у нас нет. Страх перед идеологией и неадекватный уровень поведения (желание схватить побольше теми, кто вверху, и борьба за выживание тех, кто внизу) препятствуют любому макрообъяснению происходящего на уровне повседневной жизни. Между тем, идеология есть - это идеология негативной мобилизации, предоставляющая каждому идеал негативной свободы, свободы от всего. Есть утопия, говорящая о «нормальных» странах (называя так уникальный Запад). Есть телевизионная имагология, дающая имидж в соответствии с принятым разделением на реформаторов и противников реформ. Но нет необходимых институтов, которые соответствовали бы социальным ролям и формировали бы набор идентичностей, имиджей того, чем может быть, на что могло бы быть ориентировано общество. Центральная проблема социальной теории - проблема идентичности не рождается в нашем обществе, отсюда - не артикулируются и не формируются интересы. Поэтому естественное состояние значительной части общества является видом анархии. Можно возразить, что существуют такие институты как Конституция, Церковь и пр. Ни один институт, однако, не выполняет своих функций. О Конституции не приходится даже говорить. Но роль церкви, различных конфессий и в особенности православия чрезвычайно выросла. Однако, если мы зададимся вопросом, работает ли церковь, прежде всего православие, в качестве структуры, формирующей идентичность, ответ может быть только негативным. Она работает как инструмент самопомощи: у Бога только просят. Истовая вера многих прихожан - это всегдашняя мольба о помощи, и они бы искренне удивились, если бы узнали, что у религии есть другая роль.

Это относится также к образованию. Образование всегда в России имело высокую ценность и при всем однообразии форм и догматизме в области социальных наук, при всей удаленности от практики оно имело очень существенную особенность - фундаментальный характер, что сделало в целом пригодными научные и педагогические кадры для новых условий. Стремящаяся к демократии интеллигенция с энтузиазмом восприняла перемены и быстро устремилась к адаптации западного опыта в сфере образования. Стал реальностью плюрализм форм образования: государственные, частные и пр. университеты, многообразие программ обучения, переспециализации, разделение обучения на ступени (бакалавр, магистр), и другие нововведения. Вместе с тем, на практике все эти формально введенные инновации не всегда переносят западный опыт. В известной мере происходит фрагментация образования и потеря его социальных целей. Ценнейший опыт Запада состоит не только в организации образования, наличии интересных учебных программ, методик и пр., но и в понимании его социальных функций, восприятии образования как ценности и признании социальной ценности образования.

Роль образования в создании среднего класса состоит во взаимодействии таких его функций как элитарная (подготовка элит) и эгалитарная (предоставление равных возможностей), поддержание социальной стабильности (статус-кво) и обеспечение социальной мобильности (изменения статуса граждан). Кроме того, образование связывает повседневность - область всеобщих непроблематизируемых значений с конечными (специальными) областями значений, выработанными в специализированных областях деятельности - науке, искусстве и др. Благодаря этому повышается уровень повседневного сознания, и специализированные области деятельности не теряют связи с повседневной жизнью. Этим в немалой степени объясняется высокий уровень политического и юридического сознания среднего класса Запада и высокий уровень прикладных социальных исследований там.

Проблема российской идентичности является предметом научных споров в разных аспектах, в частности, в плане отношения России к Западу, Европе. Но и здесь достигнутое за двести лет дискуссий понимание России как «другой Европы» сегодня активно оспаривается.

Какой же выход из этой ситуации естественного состояния или анархии? Социальный контракт, если следовать терминам Локка, первой предпосылкой считает институционализацию - создание структур, обеспечивающих идентичность. Институционализация закрепляет новые типы идентичностей и интересов, и, как показал А. Вендт, влияет не только на поведение людей, но выступает как социализация, включающая когнитивные, а не только поведенческие процессы

В этой связи анархия предстает как признание абстрактной ценности жизни, выступающее как в гедонистическом варианте, так и в форме простого выживания. Нет логики анархизма, независимой от практики, творящей структуру идентичностей.

Появление анархии связано не только с тем, что ничто ей не противостоит, но и, прежде всего, с тем, что выброшенные из общества люди ищут способ выживания и самопомощи. Власть использует население, «брошенное» государством, а теперь «нашедшее себя» и не желающее подчиняться ему, независимо от того, является ли оно демократическим, коммунистическим или каким-либо еще. Пока они - власть и это население, по некоторых данным составляющее 40 млн человек, живут в мире, но как только власть начнет включать их в формируемый порядок - мир исчезнет.

Это специфическое состояние общества делает, по крайней мере, в России главным признаком анархического состояния даже не безвластие, не слабую институционализацию, а кризис идентичности. Идентичность задается не только и не столько властью, а всей, как уже мы выше отметили, совокупностью практики. Русская и западная классическая литература, классиче-ское искусство, фундаментальное образование входили в число этой практики, наряду с комму-нистической практикой, хотя и в некотором внутреннем противоречии к ней. Тем не менее, эти структуры идентичности породили слой советской интеллигенции, способной жить везде в мире, а не только в СССР, способных продолжить свою деятельность в посткоммунистический период.

Дискуссии об анархии включают противоречие между теми, кто, признавая ее наличие, считает ее признаком переходного периода, и теми, кто полагает, что анархия - препятствие модернизации, и что смена идентичности должна идти по модели реформ, а не разрывов. Признавая, что анархия является проявлением витальности и дает основание многим проявить себя, не потерять самоуважения, проявить свою свободу вне социальных структур, я склоняюсь более к оценке естественного состояния сорока миллионов наших граждан как препятствию проведения реформы, деструктивной общественной тенденции, связанной с распадом социального порядка и социальных структур, преобладанием дифференциации над интеграцией, диффузным протеканием социальных процессов, отсутствием системного распределения власти, проявлением нелегитимного насилия. Анархия не способствует формированию иных идентичностей и интересов, кроме адаптации (выживания или обогащения).

Укрепление власти или строительство институтов демократии дает формальную структуру для преодоления анархии, не является эффективным до тех пор, пока не сложатся коллективные представления об общих ценностях. Это могут быть идеологии или общие принципы, научные представления или символы веры, словом любые коллективные смысложизненные содержания, препятствующие негативной автономизации, коей является анархия, создаваемые ради социального целого, организованного демократическим образом. Демократическая организация делает общество гражданским, а индивиды - автономными и ответственными, т.е. способными принимать решения.

В современных демократических теориях преодоление анархии мыслится не как переход к авторитарному режиму и даже не только как строительство демократических институтов, а как следующее из наличия социальной воли формирование интерсубъективного знания, на этой основе - идентичности и интересов. Именно они создают костяк институционализации и демократического порядка. При господстве анархии национальные интересы не могут быть не только защищены, но даже артикулированы, поскольку анархия является предполитическим состоянием, а безопасность не может быть достигнута, ибо нет основ ее обеспечения.

Хотя анархическая практика помогла, на наш взгляд, окончательно свалить коммунизм, она является опасной. Во-первых, потому, что не является ни современной, ни демократической, отбрасывает страну в раннефеодальную междоусобицу, борьбу кланов. Во-вторых, существуя достаточно долго и по-своему стабильно, анархическая практика начинает представлять силу, препятствующею позитивными изменениям. Вместе с тем, сами они не осуществляет «социальное конструирование мира», говоря словами П. Бергера и Н. Лукмана, сдерживает его практическое осуществление на уровне естественного состояния.

Подобно тому, как анархия в международных отношениях может породить внутреннюю анархию, анархия внутри государства может стать причиной международной анархии. Модель анархии в международных отношениях может работать для объяснения внутренних анархических тенденций и состояний каждой страны. Анализ внутренней анархии методологически так же значим для понимания анархии в международных делах. Неравенство людей и разнообразие их интересов во взаимодействии дает следствия, похожие на те, которые вытекают из неравенства государств.

На вопрос, делает ли анархия Россию постмодернистской страной, существуют два ответа:

1) безусловно, «да», и 2) России следует вернуться из постмодернризма, постсовременности в современность (капитализм), чтобы построить демократическое общество. Придерживаясь второй точки зрения, рассмотрим аргументы, как поддерживающие, так и не поддерживающие ее.

Постмодернизм является попыткой обновить модернизм, исправляя ошибки его радикализма. Это включает, прежде всего, обращение к отброшенным чертам традиционного общества, таким как коллективность, нерациональность, ценностная ориентированность, традиционная специфич-ность и пр. В этой реанимации традиции находят свое место и архаика, и анархия. Постмодернизм и близкие к нему течения стремятся внести элемент архаики, анархии, игры, не затрагивая производительных функций самого общества и его безопасности, способности к обеспечению гарантий материальных и пр. Западное общество подлежит здесь коренной перестройке ради обнаружения витальных сил и витального существа, но при этом сохраняется в своей основе.

В международных отношениях это проявляется в идее глобализма. Десять лет назад и сегодня, это разные идеи. Десять лет назад о глобализме мечтали и мы, и Запад как о прогрессе, в который вовлекаются все страны, как об эвфемизме развития по западному пути. Этот путь оказался трудным и едва ли не невозможным в связи с изменением самого Запада, неудачами посткоммунистических преобразований и подъемом Юго-Восточной Азии, вовсе не стремящейся «догнать» Запад, а использующей его технологические достижения на основе собственной идентичности. Запад, пытаясь сохранить лидирующие позиции, предложил глобализм как статус-кво. Запад спешит, и это понятно, ибо глобализация может пойти на конфуцианский или исламский лад, никто не гарантирует ее развития по западному пути. Следовательно, и международной системе постмодернизм также хотел бы обеспечить твердое стабильное ядро, достигнутого Западом за пятьсот лет, но слегка смягчить периферию, предоставив ей возможность взаимодействия с более развитым миром. Именно это предложено постмодернизмом и в отношении западного общества. Постмодернистская анархия возникает «пост», а не вместо, и не до капитализма. Поэтому назвать постмодернистским состояние страны, где не достигнуто твердое ядро капиталистической производительности, социальности и моральности, вряд ли возможно.