Ярлык «империи зла»

Навешиванием ярлыка «имперскости» на Россию ее противники преследуют цель дискредитировать роль русского народа в истории, саму историю России. При этом возрождается основополагающий миф западного сознания – представление о России как об «антицивилизации», «черной дыре» истории, восточной Азии, противопоставляемой онтологически цивилизованной Европе. В концепции «русского фашизма» таким образом сатанизируется неприемлемый для Запада русский тип бытия в истории, целостность мышления, стремление, не повторяя чужих наработок, создать свое общество и государство, основанные на трансцендентных и нравственных (а не только на сугубо правовых) началах на русской мечте о Царстве Правды.

Дискредитировать - дискредитация - умышленные действия, направленные на подрыв авторитета, имиджа и доверия к экономическому субъекту, фр. Discrediter - подрывать доверие.

В образе «империи зла», брошенным в лицо конкретному, названному по имени геополитическому противнику, Запад выразил свое многовековое чувство к России и на пороге нового века, и нового тысячелетия, заложил это чувство и этот образ в основу грядущих отношений. Именно она-то и оказалась соперницей Запада на поприще универсализма во всех ее исторических обличьях – будь то православная монархия или коммунистическая сверхдержава.

И даже сегодня, расчлененная, униженная, бесконечно ослабленная, она пугает Запад слабым дыханием, тенью еще, возможно, не исчерпанного потенциала творчества в области универсальных смыслов и целей истории человечества.

Мыслители столь разные, как Токвиль и Кюстин, считали Российскую империю угрозой для Европы. Ни Священный союз, ни Крымская война не сняли эти опасения. Прав был И. Ильин, писавший полвека тому назад: «Вот уже полтораста лет Западная Европа боится России. Никакое служение России общеевропейскому делу (Семилетняя война, борьба с Наполеоном, спасение Франции в 1875 году, миролюбие Александра III, Гаагская конференция, жертвенная борьба с Германией 1914–1917 гг.) не весит перед лицом этого страха; никакое благородство и бескорыстие русских государей не рассеивали этого злопыхательства... Россия – это загадочная, полуварварская "пустота", ее надо "евангелизировать", или обратить в католичество, "колонизировать" (буквально) и цивилизировать; в случае нужды ее можно и должно использовать для своей торговли и для своих западноевропейских целей и интриг, а впрочем – ее необходимо всячески ослаблять» .

Этой же цели служит и еще один основополагающий миф современного западного сознания – миф о «победе» в холодной войне. Удивительно, что этот миф стал также мифом сознания наиболее радикальной части отечественных демократов, которые вовсе не отрицают «поражения» России и не скрывают своей радости по этому поводу, равно, как и своего содействия ему. (На противоположном полюсе наметилась (что особенно было заметно в эпоху массовых митингов патриотической оппозиции 1992–1993 годов) резко выраженная американофобия. Она в сложившейся ситуации, несомненно, была зародышем совершенно здоровой общенациональной реакции на открытое торжество «победителя» – к тому же, как это вообще свойственно традиционному русскому сознанию, адресовалась она не народу и даже не стране, но конкретной форме проявления данной страны. Так что правильнее было бы говорить о ростках «янкофобии».)

Однако если встать на эту позицию и признать «поражение», то оно впрямую ставит под вопрос все историческое бытие России – не только будущее, но и прошлое, которое становится зыбким, недостоверным, сомнительным. И если татаро-монгольское иго давило, стремясь аннигилировать предощущение молодым народом своей грядущей судьбы как великой, то торжествующий Запад аннигилирует саму эту уже во многом осуществившуюся судьбу, обессмысливает прожитую народом жизнь, что еще страшнее. Ибо это ставит под сомнение смыслы и цели всего прожитого Россией исторического времени, ее самотождественность. Русскую историю «сматывают назад», до полной аннигиляции русского исторического времени, ибо лишь она, такая аннигиляция, а не только разложение русского исторического пространства, строго говоря, и будет окончательной смысловой победой Запада. Уничтожить же нечто, жившее на Земле, невозможно, не уничтожив память о нем. Вот почему такое огромное место в технологиях холодной войны заняла фарсовая десакрализация русской истории, ритуальное ее осмеяние. (Здесь шаг вперед по сравнению с де Кюстином, который в основном пугал.) Оружием этим прекрасно владеет и сам Запад; но подлинной виртуозности достигли здесь советская (и постсоветская) либеральная интеллигенция с ее привычками двойной морали, «фигой в кармане», цинических усмешек и подчеркнутого самоотчуждения от всего, что могло бы быть свято для «этого» народа.

Признание «правоты» Запада в холодной войне означает вовсе не отказ от коммунизма, а признание неправоты всего русского исторического замысла о мире и о себе, русского православного замысла в истории в целом. Русские люди, осуществлявшие веками державную работу России, сопротивлявшиеся натиску Запада, предстают в этом свете лишь как носители «имперской гордыни», это сопротивление предстает как всего лишь следствие природного злонравия и беспочвенной гордыни тех, кто наконец-то склонился перед Западом. И перед каким олицетворением Запада! Выдержать натиск католицизма с его неоспоримой культурной мощью и обаянием, одолеть страшный «сумрачный германский гений», и все для того, оказывается, чтобы теперь покорно – и даже с радостью – принять «увольнительную» из рук «попсовой Америки»! Еще одна гримаса пародийной постмодернистской реальности, в которую погружена современная Россия.

Самопризнание же Россией себя «империей зла» или – в более «мягком», но и более унизительном варианте – каким-то уродливым отклонением от «общего мирового пути» и потому неудачницей мировой истории и смысловое подчинение Западу как следствие этого самопризнания, ценности которого получают статус «общечеловеческих», означает ее самоуничтожение и, по сути, делает излишним само государственное существование России. Это инстинктивно чувствует пораженная колониальным комплексом зависимости от Запада масса рядовых западников, подрывающих свойственную каждой здоровой и независимой нации ориентацию на ценность собственной личности и истории. Ибо самое нелепое, самое пагубное, что мог совершить русский народ – для многих все еще лидер, – это, покаявшись, что тысячу лет он шел неправильной дорогой, объявить и любовью, и кровью собранным вокруг него народам, что теперь он поведет их к «солнцу Запада». Это он и совершил в лице и под руководством своей интеллигенции, здесь был элемент добровольности, и потому последующее в каком-то смысле стало заслуженной карой за это смысловое самопредательство. Тем более что для движения на Запад другие народы в ХХ веке и не нуждаются в его посредничестве; каждый из них, а в еще большей мере окрепшие в советской матрице национальные элиты, начали самостоятельное движение в ту сторону, которую им указала сама Россия, охваченная угаром вестоцентризма.

Сам же этот вестоцентризм принял такие карикатурные, такие нелепые формы, что, впервые в своей истории, Россия предстала смешной. О какой духовной силе тут можно было говорить... Напротив, можно лишь удивляться верности тех немногих, кто, вопреки этому постыдному зрелищу России, вышедшей на мировую панель, все еще стремится к ней. Именно они, эти малые и верные, предаваемые нынешней Россией, вселяют надежду, что не все еще потеряно и что чуют же они за этим внешним падением могучую силу, способную пробудиться. Ясно, однако, что ей не пробудиться, продолжая губительное движение на Запад: здесь уже слишком многое стало ясно, да Запад своих целей и не скрывает. Десятилетний катастрофический для России опыт «вхождения в цивилизованное сообщество» не только позволяет, но и обязывает сделать определенные и очень жесткие выводы.

Первый из них: «симфония цивилизаций», а стало быть, и создание подлинно единого человечества пребудет невозможным до тех пор, пока не будет развязан узел «Россия–Европа» (то есть Запад как интегральное целое). Второй: этот узел не может быть развязан на путях подражательной вестернизации России и отречения последней от самой себя. Напротив, он затягивается еще туже, а для России такая вестернизация сегодня обернулась нарастающей регрессией и поставила ее на порог «постыдной кончины». Наконец, последний по месту, но не по значению: европейские (западные) фобии, связанные с Россией, глубоко укоренены в собственном культурном самосознании Европы/Запада, а вовсе не обусловлены собственным поведением России. Этим и объясняется, что никакое усердие последней в желании «понравиться», «уподобиться» и даже вообще исчезнуть как великая страна не может излечить Европу от комплекса «дурного Востока», вот уже на протяжении веков отождествляемого ею с Россией. Оно, это излечение, может стать лишь результатом ее собственной нравственной и культурной работы.

Нам, однако, сейчас недосуг заниматься фобиями и хворями Запада, преодоление которых необходимо для того, чтобы Запад вспомнил, что Россия – его часть, хотя и уникальная; что, как отмечал Г. Флоровский, «...имя Христа соединяет Россию и Европу, как бы ни было оно искажено и даже поругано на Западе. Есть глубокая и неснятая религиозная грань между Россией и Западом, но она не устраняет внутренней мистико-метафизической их сопряженности и круговой христианской поруки. Россия, как живая преемница Византии, останется православным Востоком для неправославного, но христианского Запада внутри единого культурно-исторического цикла» . Ибо мы не можем говорить о самоликвидации страны лишь вследствие «имперской усталости», на которой настаивает, например, З. Бжезинский.

Об этом в свое время прекрасно сказал К. Леонтьев: «Мы не осуществили еще в истории назначения нашего; мы можем думать и мечтать об этом назначении весьма различно. Но несомненно и то, что мировое назначение у нас есть; ясно и то, что оно еще не исполнено. Мировое не значит – сразу и просто космополитическое, то есть к своему равнодушное и презрительное. Истинно мировое есть прежде всего свое собственное, для себя созданное, для себя утвержденное, для себя ревниво хранимое и развиваемое, а когда чаша народного творчества или хранения переполнится тем именно особым напитком, которого нет у других народов и которого они ищут и жаждут, тогда кто удержит этот драгоценный напиток в краях национального сосуда? Он польется сам через эти края национализма, и все чужие люди будут утолять им жажду свою» .