К вопросу об «имперском синдроме»

Демонизация России в западном сознании – явление не новое. Оно проявилось задолго до маркиза де Кюстина. Как справедливо отмечает Ксения Мяло, здесь прослеживается закономерность: стоит лишь России сбросить одну конкретную оболочку, демонизированную в глазах Запада, как вскоре демонизируется – в символах неизменного мифа – и эта, новая. Так была демонизирована допетровская Русь, но затем демонические черты приобрела уже петровская Россия. Внушающую страх Европе православную монархию сменила Россия большевистская, затем также превратившаяся в «империю зла». Сегодня Западу «угрожает» уже антикоммунистическая Россия, лишившаяся статуса сверхдержавы . Г. Киссинджер возвращает ей титул «империи зла», а З. Бжезинский облекает новую «русскую угрозу» в форму грядущего фашизма . Конец коммунизма, заявляет он, никого не должен расслаблять, ибо из России теперь грядет новая угроза для Запада – хаоса и фашизма. Причем русский фашизм приравнивается к нежеланию России подчиниться или уподобиться Западу. С. Хантингтон откровенно предупреждает: «...если русские, перестав быть марксистами, не примут либеральную демократию и начнут вести себя как россияне, а не как западные люди, отношения между Россией и Западом опять могут стать отдаленными и враждебными».

То же самое, хотя и в более мягкой форме проповедует А. Янов со своей навязчивой темой «веймарской» (т.е. предфашистской в его понимании) России. Его исходная посылка состоит в том, что Россия, «проиграв» холодную войну, находится сейчас якобы в том же положении, что и немцы в 1920 году, испытавшие тогда острое чувство национального унижения и даже неполноценности. В соответствии с «веймарским правилом», по мнению А. Янова, Россия, если ее не контролировать со стороны «демократического сообщества», неизбежно, как и Германия 1920-х – 1930-х годов, превратится в ревизионистскую державу и в конечном счете встанет на путь «нового империализма» (а то и фашизма). «... В каждом случае, – пишет А. Янов, – когда великая имперская автократия, неважно – передовая или отсталая, европейская или азиатская, пыталась в ХХ веке в одиночку, на свой страх и риск трансформироваться в современную демократию, дело заканчивалось одним и тем же – тоталитарной диктатурой. Всегда. Без единого исключения. Так выглядит железное «веймарское правило». В этой связи политолог призывает разработать и реализовать «антифашистскую стратегию» Запада в отношении России по аналогии с тем, как это было сделано в отношении побежденной в 1945 году Германии .

Ревизионистский (лат. Revisio – пересмотр) - ревизионизм - в марксизме - течение в революционном рабочем движении, осуществляющее пересмотр коренных положений марксистской теории с целью осмысления новых явлений жизни.

В подобного рода теориях все смешано в кучу. Здесь неоправданно отождествляется положение Германии в первой половине и России в конце ХХ века, искусственно уравниваются фашистская и коммунистическая доктрины, проводятся абсолютно неисторичные аналогии между немецким и русским сознанием, германским и российским самоопределением.

Начнем с того, что положение России в 1990-е годы существенно отличается от положения Германии 20-х, а тем более 40-х и 50-х годов ХХ века. Германия действительно потерпела тотальное поражение как в первой, так и во второй мировых войнах. Причем это было поражение не только германской военной машины и германской государственности. Это было поражение немецкого духа, раздутого до абсурда в своей абсолютизации. Абсурд лопнул, но при этом пострадало и самосознание нации в целом. Стало не только невозможным быть фашистом, стало стыдно называться немцем вообще. Провозглашенное Гитлером тождество национал-социализма и немецкого духа продолжало жить, хотя и в негативной форме: идеал немецкой расы господ обратился кошмаром немецкой расы преступников. Причины этого во многом лежат в действительных особенностях немецкого сознания. «Нация поэтов и палачей», «Шиллер и Освенцим» представляют собой, как признают сами немцы, не только противоречие, но и некоторую духовную целостность.

Достаточно очевидно, что поражение и дискредитация национал-социализма могли быть восприняты немцами только с облегчением, как исчезновение чуждой, угнетающей силы, но в значительной мере и как необходимость признаться в собственном заблуждении. По этой причине 8 мая является для Германии прежде всего Днем Поражения, в который «хорошему немцу нечего праздновать». До недавнего прошлого именно эта точка зрения являлась официально признанной в Германии, да и сегодня имеет немало сторонников. Вместе с тем 8 мая было Днем освобождения немецкого народа и влекло за собой необходимость осмысления недавнего прошлого, дабы избежать опасности его повторения. Начало общественному признанию этого мнения было положено президентом Рихардом фон Вайцзеккером в его речи в бундестаге 8 мая 1985 года. Коленопреклонение Вилли Брандта перед памятником в польском гетто в 1970 году было именно символом покаяния, признания вины и сожаления о прошлом.

В сегодняшней Германии прежде всего нельзя быть националистом и антисемитом. Показ на художественной выставке нескольких картин эпохи национал-социализма вызывает целую дискуссию, хотя полотна (среди них – ни одного портрета фашистского деятеля) вывешиваются отдельно от основной экспозиции, где-то в боковом коридоре, причем через каждые две картины висит повторяющаяся табличка с осуждающим комментарием.

Можно ли говорить о сходстве положения Германии после краха национал-социализма и России после утраты коммунизмом своего господствующего положения как идеологии и общественного строя? Этот вопрос можно сформулировать и так: произошла ли в связи с поражением коммунизма дискредитация русского духа, как это произошло с немецким духом после крушения идеологии национал-социализма? Можно ли говорить также и в случае России об определенном отождествлении и срастании национального сознания с господствующей идеологией?

Мессией в коммунизме является не народ как единство интересов всех составляющих его классов, а класс. А потому классовая борьба коммунизма противостоит общественной гармонии национал-социализма. Но именно в этом направлении различаются русский и немецкий национальные характеры. Основанный на идеализме, но сориентированный на материальное процветание нации (каждому – именьице на Украине), национал-социализм был совместим с немецким сознанием. Основанный на материализме, но нацеленный на осуществление абстрактных идеалов (равенство, справедливость и т.д.), коммунизм оказался совместимым с сознанием русским.

Однако поскольку в основе коммунизма лежит не национальный, а классовый принцип, то крах идеологии не вызвал прямого следствия национальной дискредитации. Напротив, было логично ответное усиление национализма как поиск иного, более адекватного воплощения русского духа в политической идеологии. В отличие от Германии, в России дискредитация коммунизма не ведет к тому, что становится «стыдно» быть русским.

Сталинские лагеря, финская и афганская войны, брежневские «психушки» для инакомыслящих – все это имеет «советское алиби». Более того, именно русские оказались основной жертвой сталинского режима. Именно по русскому сознанию большевики нанесли главный удар, тяжелые последствия которого ощущаются и сегодня. Тем самым создается противопоставление: советское отечество со всеми его «грехами» и оставшаяся незапятнанной русская нация, получившая теперь возможность свободного и адекватного самоопределения. Эта возможность переадресовать все упреки в неблаговидном прошлом анонимному «отечеству» избавляет от необходимости «забыть», подавить воспоминания или же нести комплекс национальной вины. Более того, советский период, коммунизм не рассматривается большинством россиян как некая «черная дыра» в российской истории, а как скорее закономерный момент развертывания национального и мирового духа.

В Германии бациллой нацизма был поражен почти каждый немец (включая женщин и подростков) и вся нация превратилась в нацию-фаната. Нацистский режим там не был отделен от национального самосознания немцев, а скорее в инфернальной форме выражал на том этапе это самосознание.

В России мы наблюдаем совсем иную картину. Коммунистические фанатики даже в послереволюционные годы встречались далеко не часто (это были единицы), а уж во времена поздней советской империи – в 1970–1990 годы – сама комидея стала пищей для анекдотов; настоящих же убежденных коммунистов не осталось даже среди членов Политбюро. Да в самые мрачные, сталинские, времена следует различать реальный энтузиазм и спокойное счастье простых советских людей, с одной стороны, и уродливый тоталитаризм, режим и культ вождя – с другой. Очевидно, что режим и нация в одном случае – единое целое, а в другом – как говорится, «две большие разницы». Именно это обстоятельство и противоречие в случае с коммунистической Россией придает сталинизму не характер исторической ошибки русского народа, некоего исторического недоразумения, а характер русской трагедии, в которой страдальцем является русский народ. Аморальность и чудовищность сталинизма есть, таким образом, некий внешний и чуждый его природе феномен.

Немецкий солдат шел воевать в Россию, убежденный, что «Германия превыше всего», что евреи, французы, поляки, чехи, русские и т.п. – это «недочеловеки», подлежащие уничтожению в концлагерях и газовых камерах. Он беспрекословно, подобно роботу, исполнял приказы режима.

Русский солдат шел воевать не за коммунистическую идею, а за свой дом, жену, мать, Родину, за Россию. Он, конечно, тоже выполнял приказы, но то были приказы не режима, а других русских людей, думавших так же, как и он, и воевавших за те же ценности, что и он. Дуализм, раздвоенность личности и режима породила странный, на первый взгляд, и недоступный немецкому сознанию феномен: личную борьбу русского солдата. Его личная война во многих случаях – когда осознанно, а когда и нет – приобретала характер протеста против сталинского режима, против сталинизма.

Драматичность той эпохи выразилась и в борьбе, с одной стороны, энтузиазма, коллективизма, романтики; с другой – рабского послушания, страха, морального падения. Этот конфликт был не только социальным, он был внутренним конфликтом каждого мыслящего советского человека. В известной степени именно этот конфликт вдохновлял творческую интеллигенцию того времени на создание подлинных шедевров мировой литературы, поэзии, искусства и кинематографии.

Создано ли было что-либо подобное в фашистской Германии? Ничего, кроме торжественных маршей да развлекательных фильмов. Немецкий гений того времени был полностью мобилизован военной машиной Германии, не только, как известно, не приумножившей, но и беспощадно испепелившей великую немецкую культуру.

Отступление коммунизма не сравнимо с крушением национал-социализма и чисто организационно. Как известно, поражение Германии привело к утрате ею собственной государственности. Управление страной перешло к Контрольному совету стран-победительниц, лишь постепенно, в течение десятилетия, передавшего свои функции обратно немцам. Возрождение государственности в Германии происходило при этом «снизу», сначала на коммунальном, потом на земельном уровне. Затем был создан ограниченный в своих полномочиях экономический совет и лишь в 1949 году – бундестаг. Полный же суверенитет Западная Германия обрела только в 1949 году, после окончательной интеграции в западную экономическую и политическую систему. Эта длительная несамостоятельность имела свою положительную сторону: переходный период от тоталитаризма к демократии оказался достаточно продолжителен и гарантирован контролем извне. В России же многие структуры оказались просто унаследованы от советских времен.

Поражение Германии, ее капитуляция, в том числе и расчленение ее территории, закреплены во множестве послевоенных юридических документов самого высокого уровня. Нацистских преступников осудил Международный трибунал. В международно-правовой форме зафиксировано, что фашизм – это преступление против человечества. Ничего даже близкого не наблюдается после окончания холодной войны. Ни один из документов начала 90-х годов не говорит о «поражении» или «капитуляции» России – будь то Договор ОВСЕ, договоренности по формуле «2+4» или Парижская Хартия 1990 г. Напротив, эти документы фиксируют обязательство всех стран ОБСЕ строить единую Большую Европу без разделительных линий на основах абсолютно равноправного партнерства. Более того, с юридической точки зрения, вся территория СССР в границах 1975 года, подтвержденных в Заключительном акте Хельсинки, есть зона договорной ответственности и безопасности России – ее военно-стратегическое пространство, унаследованное ею от СССР в силу признанного всем миром правопреемства по всем договорам в области ядерного и обычного вооружения, которые продолжают действовать на этом географическом пространстве. Ни одно государство не может позволить на своем военно-стратегическом пространстве появления вооруженных сил третьих держав и вступления частей этого пространства в блоки и союзы, враждебные ему.

Советских коммунистов не судили не только международный суд, но даже суд российский. Нигде не сказано, что коммунизм – это преступление против человечества. Коммунистические партии повсюду в мире живут и здравствуют, а нередко и побеждают на выборах во вполне респектабельных странах, называющих себя демократическими.

Кроме того распад ОВД и СССР воспринимается Россией как освобождение от коммунистического режима, как величайшее завоевание русского народа и российских демократов, как переход к свободному развитию, а отнюдь не как ее поражение в холодной войне. А потому и корни чувства национального унижения здесь совсем иные. Это чувство прежде всего связано с разочарованием политикой Запада, который не сумел оценить все жертвы русского народа, принесенные им во имя прекращения конфронтации, и по существу воспользовался его временной слабостью для продвижения своих корыстных интересов. Запад не только не пошел в отношении России на что-то, что хотя бы отдаленно напоминало план Маршалла (который был, как известно, распространен на послевоенную Германию), но и, предав забвению планы строительства Большой Европы, «общеевропейского дома» и умудрившись интерпретировать Парижскую Хартию как геополитическую капитуляцию России, не допустил ее в свои ключевые военно-политические и экономические организации. Вместо этого он начал разыгрывать карту «геополитического плюрализма», препятствуя естественной политической и экономической интеграции постсоветского пространства и поощряя новых национальных лидеров к дистанционированию от Москвы. Эти действия, равно как и политика расширения НАТО в ущерб интересам России, были ею восприняты как вероломство и обман.

Геополитические игры США, усугубленные чувством разделенности русского народа, и вылились в болезненную реакцию российской элиты, в известное отчуждение от Запада, в разочарование самой идеей равноправного партнерства с ним. В ее кругах стало усиливаться подозрение: а не прикрывал ли на самом деле Запад лозунгом «благородной» борьбы с советским коммунизмом свою извечную борьбу с исторической Россией? Объявление Западом законных национальных интересов России «имперскими амбициями»; заказное формирование там негативного образа новой России как ядра «империи зла», которая коварно поменяла вывеску, но не суть; западная русофобия, заменившая прежнюю советофобию, приписывающая русскому народу генетически «имперский» и «тоталитарный» характер, – многократно усилили эти смутные догадки.

К этому следует добавить и то, что решающим моментом для окончательного разгрома нацизма было относительно быстрое восстановление германской экономики и создание предпосылок для ее дальнейшего интенсивного развития. План Маршалла не случайно включал энергичные экономические меры, считая их весомым аргументом в пользу западной системы. Национал-социализм оказался, таким образом, не только политически разгромлен и идеологически дискредитирован; он был «похоронен» также административно и экономически. Легко заметить, что всего этого в силу различных причин не произошло с коммунизмом. А потому возрождение коммунистической идеологии в России явилось таким же логически обоснованным процессом, как и возрождение национального самосознания. Западу поэтому следует признать, что ситуация, в которой оказалась Россия в 1995–1996 годах, когда она ощутила себя на волосок от коммунистического реванша, во многом была обусловлена не только неудачами российских экономических реформ, но и его собственной недальновидной и эгоистической политикой.

Радикальный пересмотр этой политики, признание за Россией ее законных национальных интересов, всемерное содействие демократическим преобразованиям, в том числе и путем оказания массированной экономической помощи, незамедлительная интеграция России в ключевые политические и экономические институты Запада, причем не на правах «бедного родственника», а на правах равного партнера, – таковой, в общих чертах может и должна стать антикоммунистическая (если угодно, то и «антифашистская») стратегия Запада в отношении России на современном этапе ее национального, а также мирового развития.

Будет полезно почитать по теме: