Сложность и противоречивость интеграционных процессов

Переходные процессы в странах региона носили и, по всей видимости, будут носить нелинейный характер. Например, в сфере экономики это выразилось в трудностях в связи с форсированным введением в действие рыночных механизмов. Многие из них были не столько «импортированы» из социально благополучной Западной Европы, где доминируют социал-демократические партии, сколько привнесены из уже прошедшего исторического времени (именуемого «диким капитализмом»). Это, в частности, породило трудности экономической интеграции со странами и Западной, и Восточной Европы.

За более чем 15 лет истории со времени «бархатных» революций регион Центральной Европы пережил ряд кризисных явлений, которые еще не стали в полной мере предметом всестороннего анализа. И это неудивительно: данный регион - в континентальном контексте - находится как бы в промежуточном состоянии. Он не в той мере консолидирован, как западноевропейский регион, хотя события последних месяцев в связи с принятием Конституции Евросоюза свидетельствуют, что степень региональной консолидации здесь была в чем-то завышена.

Одной из, может быть, и не первостепенных, но весомых причин неприятия Конституции ЕС французами и голландцами (в соотношении 55 к 45 и 62 к 38 при беспрецедентно высокой явке участвовавших в голосовании в Нидерландах) были страхи, а точнее - опасения перед новыми членами Европейского Союза. Форсированному приему Польши, Чехии, Словакии, Венгрии, Словении и стран Балтии были очень рады политики, в первую очередь «евробюрократы» из Брюсселя - но, как оказалось, отнюдь не население стран - «старых» членов ЕС.

Центральноевропейцы консолидированы в гораздо меньшей мере, чем западноевропейцы, но в гораздо большей, чем восточноевропейцы, если под таковыми - не с географической, а с геополитической точки зрения - считать граждан СНГ (оставляя даже открытым вопрос о том, считать ли восточноевропейцами жителей государств Закавказья и Средней Азии). Этим регион Центральной Европы крайне интересен в плане перспективы общеевропейского единения, а история становления в нем региональной идентичности (до сих пор не завершившейся) примечательна своей ускоренной конструктивностью.

Здесь имеется в виду в первую очередь продвижение «волны стабильности» с севера на юг - по аналогии с процессами в соседнем, западноевропейском, регионе, отличавшимся не меньшей длительностью и проблематичностью. Еще в 1970-е гг. ХХ века Западная Европа являла собой регион, южная часть которого не соответствовала стандартам демократического развития и экономического процветания. Так, в Португалии до апрельской «революции гвоздик» в 1974 году доминировал авторитарный режим Салазара - Каэтану, считавшийся полуфашистским; страна вела колониальные войны; ее экономика была истощена. Правда, с 1949 года она - член НАТО, а основанные в 1973 и 1974 гг. Социалистическая партия и Социал-демократическая партия насчитывали вместе почти в полтора раза меньше членов (65 тыс. плюс 20 тыс. членов) по сравнению с Португальской коммунистической партией (140 тыс.) - но они последнюю к власти не допускали.

В Испании, находившейся до 1975 года под властью диктатора Франко, господствовал тоталитарный режим. Греция: с 1967 по 1974 год здесь у власти находилась хунта «черных полковников». Кто мог бы предвидеть в начале 70-х годов, что к их концу Западная Европа станет относительно гомогенным политическим пространством, где Юг будет столь же стабильным, как и Север?

Изучение процесса такой гомогенизации (иными словами, укрепления региональной идентичности) крайне интересно не только само по себе, но и в связи с тем, что подобные процессы происходят и в соседнем регионе - Центральной Европе.

Более стабильной в этом плане является северная часть центральноевропейского региона - северный субрегион - где наблюдается некоторая однородность процессов экономического, политического и социального характера. Особенно после вытеснения на обочину политической жизни премьер-министра Словакии Владимира Мечьяра (при нем государственный секретарь США Мадлен Олбрайт позволяла себе именовать указанную страну «черной дырой» Европы - без достаточных на то оснований).

Вишеградская группа - относительно беспроблемный северный субрегион Центральной Европы - образовалась в итоге встречи в венгерском городе Вишеграде летом 1991 года тройки государств (Польши, Чехословакии и Венгрии). С 1993 года она стала «четверкой» из-за «бархатного распада» единой Чехо-Словацкой федеративной республики.

Вишеградская группа - северный субрегион Центральной Европы, создана летом 1991 г. в венгерском городе Вишеград из трех государств (Венгрия, Польша и Чехословакия). В настоящее время включает 4 государства - Венгрию, Польшу, Словакию и Чехию.

Это «богатый и стабильный» север в рамках региона Центральная Европа. Действительно, здесь многие трансформационные процессы уже устоялись, причем даже там, где этого меньше всего ждали: в Польше и Словакии. Эти страны «догоняют» Чехию и Венгрию по многим индексам. В целом четверка, правда, медленно, но приближается к общему уровню стран Евросоюза, хотя даже к 2010 году ей едва ли удастся достичь трех четвертей валового национального продукта на душу населения современного западноевропейца. Северный субрегион в силу этого стремится приобрести все больший вес в политике и часто он - по «логике замещения» - представляет уже весь регион, как «хороший», в то время как другой - южный субрегион - представляется как «плохой» (в кавычках). Возникает и желание от него как-то если не избавиться, то хотя бы отгородиться раз и навсегда.

Северный и южный субрегионы - группы государств Центральной Европы, отличающиеся высокой степенью политической стабильности и экономического благополучия (страны Вишеградской группы - Польша, Чехия, Словакия, Венгрия) и относительной нестабильностью (балканские страны).

Но здесь возникают и новые «соблазны». Если в начале 1990-х годов в двери Европейского Союза и НАТО дружно, но поодиночке стучались отдельные страны: Польша по праву наиболее продвинутой в политическом отношении страны; Венгрия - наиболее демократичной в плане финансов; Чехо-Словакия - экономически стабильной, то в дальнейшем на подобное вхождение претендовал уже весь северный субрегион (считая возможным пропустить вперед в качестве «разведчика» лишь Словению). Но страны Вишеградской группы наткнулись на довольно жесткую границу на Западе, хотя она предстает скорее в виде «каучукового занавеса» - по аналогии с метафорой «железного занавеса», введенного в середине 1940-х годов ХХ века Уинстоном Черчиллем.

Создание и укрепление «буферных структур» - Центральноевропейской инициативы, куда «церемониально» входят Австрия и Италия, Центральноевропейского соглашения о свободной торговле - сути дела не меняют. «Градус разочарования» в указанных отдельных странах возрос и есть основания предполагать, что он будет расти.

Устремленность северного субрегиона в Западную Европу не в малой степени детерминируется признанием значимости общеевропейских ценностей религиозно-культурного характера. Вместе с тем в них заметно чрезмерное дистанцирование от культурной истории России и сопредельных ей государств - культуры, которая давно и в полной мере обоснованно считается животворной частью европейской культурной традиции в целом.

Что касается религии, то здесь перспектива интеграции представляется достаточно достижимой, поскольку и протестантизм, и католицизм - западноевропейского происхождения.

В то же время этот фактор нельзя считать первостепенным, а его чрезмерная акцентировка несет даже некоторые угрозы.

Безусловна приоритетность экономического фактора. Но здесь-то как раз и возникают самые большие трудности, поиск решения которых чаще всего ведется на других путях, когда придается завышенное значение моментам политической, военной и т.п. интеграции. Однако при этом самыми разнородными политическими силами в странах субрегиона игнорируется то, что в современной Западной Европе, а в не малой степени и в Америке, чистый рынок выглядит как некий социальный абсурд. Там существует высокий уровень социального законодательства, посягательство на который считается едва ли не политическим преступлением, очень заметна роль государства как регулятора экономической жизни и т.д.

Наиболее адекватно осознают эту ситуацию социал-демократические партии стран центрально-европейского региона. Это и проявляется в обосновании ими двуединого курса - углубление рыночных преобразований и в то же время развитая социальная политика. Противостоящие же им политические силы выступают за саморегулирующийся рынок, выраженный метафорой «невидимой руки». Однако социальное законодательство - не некий лишний довесок, а весомая составляющая удержания экономического роста, поскольку это вложение в важнейший ресурс достижения эффективности - «человеческий капитал». В этом плане правящие социал-демократы - более «современные» политические партии, чем их политические предшественники и оппоненты. Вследствие этого и весь северный субрегион Центральной Европы в большей мере оказался готовым к вступлению в различные европейские структуры, хотя здесь-то как раз и возникают свои проблемы.

В экономической политике второй половины 1990-х годов ХХ века все резче обозначилась непроницаемость, а точнее избирательная односторонняя пропускная способность экономической границы с Западом. До этого времени казалось, что экономическая интеграция будет осуществляться вслед за политической едва ли не автоматически (например, принятием в Совет Европы в 1990 г. Венгрии, в 1991 г. Польши, а в 1993 г. - Чехии и Словакии), в связи с чем можно просто забыть о существовании границы восточной. Позже выявилось, что Западу нужно от центрально-европейского региона в лучшем случае сырье, а не товары равного, а то и лучшего качества. Такова «логика» экономического сотрудничества на региональном уровне и преодолевать ее очень трудно, даже если обе стороны говорят о дружбе и искренне стремятся к ней. Это уже сегодня меняет приоритеты внешнеэкономических связей стран северного субрегиона.

Так, определяется актуальность восстановления и развития необходимого для Польши присутствия на восточных рынках. Одним из актуальных для нее и сегодня является создание условий для регулярного сотрудничества стран Центральной Европы, которое должно заполнить собой вакуум, возникший вследствие распада СЭВ. Тем самым актуализируется задача не только воссоздать, но и укрепить экономические, политические и культурные связи в этом субрегионе.

Ситуация не изменилась, а в некоторых отношениях даже осложнилась в связи с вхождением ряда стран региона в Евросоюз. В зону действия евровалюты новые страны из центрально-европейского региона пока не приняты и непонятно, лучше или хуже это для них. Так, большинство экспертов справедливо считают, что лучше, иначе жизнь в этих странах резко вздорожает. Миграция рабочей силы сдерживается. Евростандарты на продукцию - промышленную и особенно сельскохозяйственную - предельно ужесточены. Путь даже более качественных польской клубники, чешского пива и венгерских помидор (не говоря уже о литовской свинине или словацкой сливовице) заполнен в западном направлении большими ухабами.

На фоне замедления темпов экономической интеграции внутри центрально-европейского региона, наметившегося еще во второй половине 1990-х годов и, несомненно, усилившегося после 2005 года в связи с высокими ценами на нефть), и повышается удельный вес стремления в общеевропейские структуры. Однако отвержение единой Конституции для Евросоюза - скорее дымовая завеса для изоляционистского экономического курса западноевропейцев, чем жесткая политическая акция. Одна из причин этого - действие некоего компенсаторного механизма, когда тому или иному сообществу приписываются идеализированные качества и в союзе с ним видится решение всего комплекса проблем. Соответствующий путь СССР, а затем Россия уже прошли, заплатив за многие иллюзии дефолтом 1998 года.

Особенно желательным представлялось для стран региона вхождение в НАТО - и это в то время, когда одна из стран Центральной Европы подвергалась бомбардировкам в 1999 году. Вместо того, чтобы соседним с Союзной Республикой Югославией странам попытаться решить этнический конфликт между сербами и косоварами, опираясь на ресурс региональной идентичности, многие их лидеры «благословили» бомбардировки Белграда силами НАТО.

Какова предыстория вхождения стран центрально-европейского региона в этот военно-политический блок с явно доминирующими в нем Соединенными Штатами Америки? Европейская интеграция оказалась гораздо более сложным процессом, чем это представлялось в 1980-е годы, когда активно обсуждались ее основополагающие идеи. Западная Европа не абсолютно сплотилась на следующий день после Маастрихта, введение единой евровалюты не везде было встречено с радостью (особенно это касается стран-доноров, и в первую очередь Федеративной Республики Германии). Что касается Восточной Европы, то неудачи осуществления региональной интеграции в рамках Содружества Независимых Государств не полностью отменяют продуктивность политики единения; революции - гвоздик, роз, померанцев - приходят и уходят, а геополитические задачи остаются.

В этих условиях от интеграционного потенциала собственно Центральной Европы зависит очень многое, хотя он на протяжении 15-летней истории региона принимал весьма противоречивые формы. И устремленность в НАТО является тут весьма симптоматичной. Объективно вхождение в данную военно-политическую организацию поставило перед странами Центральной Европы больше проблем, чем это осознавалось их государственным руководством и всей политической элитой. Свидетельство тому - позиции президентов трех стран «первого призыва», т.е. Чехии, Венгрии и Польши.

Так, президент Чехии В. Гавел в 1999 г., утверждал, что начавшееся в 1989 г. избавление от советской империи и коммунизма, равно как и от связанной с ними опасности европейской и мировой войны, по существу определили первоначальную устремленность в НАТО стран региона. Но вот к концу 1990-х годов Старый континент и мир в целом начали беспокоить конфликты иного, этно-национального рода. «И восемь лет спустя после падения коммунизма, - утверждал Гавел, - я глубоко убежден, что сохранение мира остается куда более сложной задачей». Опасности, по его убеждению, возникают снова и снова, а демократия не демонстрирует, как и прежде, достаточной силы и решимости, чтобы с ними справиться.

В этой связи Гавел и обращался к проблеме расширения НАТО за счет первых

трех центрально-европейских стран, которое будет означать, по его словам, «расширение сферы мира и стабильности». В НАТО придут и другие страны региона - и наконец-то «прекратится эра, когда большие и мощные решали судьбу меньших и не столь мощных, деля мир между собой на сферы влияния». Однако эта идеально-утопическая конструкция, по логике президента Чехии, должна обеспечиваться извне. Достижение общеевропейской безопасности немыслимо, по этой логике, без участия США, которые Гавел призывал к решительности, наращиванию усилий по утверждению в центральноевропейском регионе ценностей рыночного либерализма и демократии. Из анализа его высказываний нельзя не сделать вывод о гордом проамериканском сервилизме Гавела, хотя и завуалированном в рассуждения европейского интеллигента-идеалиста о вечных демократических ценностях.

Сервилизм (от лат. servilis - рабский) - рабская психология, раболепие, прислужничество, угодливость.

Для президента Венгрии А. Гёнца, заявлявшего о «самом дешевом пути к гарантии безопасности», был характерен иной - прагматический, а не идеалистический - оттенок все того же гордого сервилизма. Гёнц ратовал за «трансатлантическую идею», по его выражению, из самой глубины европейского континента. «Венгерский народ, - по его словам, - воспринял сообщение о вступлении в НАТО с большим удовлетворением и гордостью». Не надо забывать, что речь при этом шла о подписании 15 декабря 1997 г. в Брюсселе протоколов о вступлении в НАТО Венгрии, Польши и Чехии, в соответствии с которыми они должны были стать ее полными членами весной 1999 г. Именно к этому времени, к 50-летию организации, предусматривалось завершить ратификацию протоколов в парламентах сначала 16-ти стран НАТО, а затем в каждом из вступавших государств.

Вслед за Гавелом президент Венгрии, опять же в идеально-утопическом духе, заявлял следующее: исполняется мечта госсекретаря США Дж. Маршалла, преодолевается 40-летнее отторжение от мира свободы, обеспечивается в дальнейшем «экспорт стабильности» и в соседние страны. Особо венгерским президентом отмечался тот факт, что ни один солдат из любой страны НАТО не погиб за интересы другого государства - ее члена. Но он же подчеркивал, что «европейские союзники не могут сами в рамках континента справиться с кризисом — без активной роли Соединенных Штатов».

При этом, согласно Гёнцу, конечно же, не надо забывать о важном экономическом и политическом партнерстве НАТО и России; поэтому не так уж корректно, считал венгерский лидер, заявление российского политика Евгения Примакова, что решение о расширении НАТО на восток - наиболее катастрофичное в истории альянса. «Я хотел бы, чтобы все катастрофы были подобны этой», - иронизировал президент в то время, когда авиация НАТО практически была готова к бомбардировкам Югославии. И все, испытывавшие тревогу относительно возможности исключения России из евроатлантической интеграции, должны, по его логике, успокоиться.

Самозащита для Венгрии слишком дорога, заключал Гёнц, поэтому она вынуждена выбирать вариант коллективной защиты. В рамках такого «превентивного альянса», как НАТО, «мы должны иметь общее будущее».

В целом же президент Венгрии меньше говорил об Америке, а больше об «объединяющейся» Европе, что без участия США, однако, невозможно. О коммунизме он не упоминал, а фактору России придавал немногим большее значение, чем Гавел.

Интерес в этой связи представляет концепция, представленная А. Квасьневским - президентом третьей страны северного субрегиона Центральной Европы - Польши. По его словам, с расширением НАТО формируется новая евроатлантическая среда безопасности. Распад Варшавского блока породил некоторые страхи и превратил Центральную Европу в «серую зону» - но вот страхи проходят, а зона «просветляется». Это происходит потому, что, «НАТО, к счастью, почти немедленно отвергла формулу продолжения нажима на своих бывших противников».

И хотя цена за вступление Польши в альянс, по словам польского президента, будет очень высокой, институциональное возвращение в Европу легче всего осуществляется через интеграцию с НАТО.

К слову, в 1997 году Польша тратила на нужды обороны 2,7% ВВП. Но в Маастрихте было дано обещание увеличить обеспечение оборонного бюджета до 3% ВВП, т.е. в большей степени, чем это позволяют темпы экономического развития. Этот факт, а также то, что в Польше оказалось немало противников вхождения страны в НАТО, и объясняет сдержанность позиции польского президента.

История показала, что лишь вмешательство Америки способствовало установлению демократических порядков в Европе после мировых войн, отмечал Квасьневский. За это было заплачено тысячами жизней американских солдат. Не следует забывать и о влиянии политики «нового курса» (в этом напоминании содержится аллюзия на «социалистическое происхождение» президента Польши - бывшего функционера Польской Объединенной Рабочей партии). Поэтому, как подчеркивал он, «Европа нужна Америке - и Америка нужна Европе». Американская модель демократии показала свою высокую жизнеспособность, приведя к устранению фашизма в Италии и Германии. А сегодня, подчеркивал польский лидер, как бы повторяя аргументы А. Гёнца, в рамках континента может создаться новый вариант «плана Маршалла» - все того же проекта установления единой Европы.

Боится ли Польша России? - ставил вопрос А. Квасьневский. Нет, но хаос в постсоветском пространстве весьма опасен. Однако заявлял президент, Польша убеждена в мудрости политической элиты России. Тогда не так опасен будет «исламский фанатизм» и «китайский экспансионизм», т.е. с учетом того, что люди в России боятся их не меньше продвижения НАТО.

И все же сегодня требовать для России места в НАТО контрпродуктивно, полагал Квасьневский, с нею лучше поддерживать отношения партнерства, которое успешно налаживается. А российским реформаторам, кроме прочего, надо бы поблагодарить инициаторов расширения НАТО, убеждал польский президент. Ведь именно этот военно-политический альянс обеспечивает, по его логике, спокойствие на западных российских границах и, следовательно, дает больше времени и возможностей для проведения реформ.

Следует отметить, что по вопросу о недопустимости продвижения НАТО на восток - по крайней мере на уровне деклараций - и правые, и левые в России в то время были в целом едины. Аргумент президента Польши в этом плане носил скорее казуистический, нежели доброжелательный характер.

«Я верю, - утверждал президент, - что 4 апреля 1999 г. станет важнейшим днем польской истории и истории свободного мира». Поэтому, в частности, он и обратился в 1999 году со страниц одного из западных журналов «Транзишн» с призывом к Сенату США санкционировать решение о расширении НАТО, т.е. не избежал своего варианта гордого сервилизма.

Весьма примечательно, что аргументация А.Квасьневского едва ли не дословно совпадала с аргументацией Е. Бузека - его политического противника и тогдашнего премьер-министра страны, который утверждал: Польша благодаря НАТО выйдет из «геополитических клещей» между Россией и Германией, станет равноправной частью Европы с опорой на США.

В это же время свой «обиженный невниманием» голос за НАТО подавала и Румыния. Главный тезис: «НАТО усилит Румынию» в следующем: если здесь не осуществятся реформы, то страну не примут в НАТО. Но этот тезис лукаво трансформировался в другой: если ее не примут в НАТО, то не пройдут и реформы. Авторы данного тезиса - американские ученые румынского этнического происхождения (или иммигранты) - предостерегают об «опасности сизифовой дискриминации». Этот голос был услышан, и в 2004 году Румыния - наряду с Болгарией, Словакией и Словенией, а также странами Балтии - стала членом НАТО.

Какое же общее заключение можно сделать из концептуальных установок трех президентов? Явно противоречивое. Для того, чтобы идеи демократии побеждали в Европе, должна помочь Америка. Не так ли коммунисты более полувека назад говорили (и другим, и себе): чтобы идеи социализма победили в Европе, должен помочь СССР.

Аналогия слишком грубая, чтобы не быть достаточно правдоподобной... И если коммунизм сокрушен, то ведь демократия — в отличие от него - не импортируется, а взращивается. А раз так, то не лучше ли заменить гордый сервилизм с различными оттенками, характеризующий позиции глав государств - новых членов НАТО, на тяжелую и неброскую работу по такому взращиванию - с опорой на себя, на свой регион, на континент в целом? Детальный анализ позиций президентов центрально-европейских стран значим и потому, что подобного рода аргументы в середине первого десятилетия нового века повторяются президентами стран уже восточноевропейского региона.

Неизбежно возникает также проблема цены продвижения НАТО в восточном направлении и его смысла. Оплачивать надо даже пропагандистские кампании, а затраты на модернизацию вооруженных сил новых членов НАТО и их доля в общих расходах этого альянса оказались несравненно большими, чем одно лишь идеологическое обоснование подобных шагов.

Денег у центрально-европейских стран нет. Поэтому их своеобразной платой стали дальнейшие обличения кремлевских властителей в агрессивности, воспоминания об исторических грехах Российской империи и СССР, обвинения в азиатской сущности русской души и т.д.

С одной стороны, неприкрытая русофобия политического истеблишмента Центральной Европы, а с другой - сервилизм с различными оттенками, который проявляется прежде всего как раз у наиболее искренних и идеалистических деятелей, например, у того же В. Гавела. Ни в коем случае не стоило в связи с этим обвинять и его, и других политиков. Кроме того, они вряд ли смогли бы - даже если бы захотели - побудить НАТО любой ценой продолжать свою экспансию. Но если бы такая ситуация имела место, жертвы - и не только финансовые - пришлось бы приносить в первую очередь именно центрально-европейским странам.

Причем это оказались бы напрасные жертвы. Во-первых, потому, что сегодня эффективные политические решения принимаются не отдельными национально-государственными образованиями и даже не связками (страна-покровитель — страна-клиент). Политику делают, как уже говорилось, в XXI веке регионы, и тут у того же Европейского союза больше преимуществ, чем у НАТО. Именно потому, что это в большей мере межрегиональное образование.

Во-вторых, к началу ХХI века отчетливо вырисовываются контуры стратегического партнерства - на новых основаниях - России и Запада, причем в двух вариантах. Первый - по оси Вашингтон - Москва, второй - по оси Париж - Берлин - Москва. При всей декоративности и декларативности «дружеских встреч» лидеров этих стран, не отменяющих обычных в политике «обгонов и подножек», эти встречи увеличивают значимость контактов именно между крупными державами.

Герои демократического возрождения из стран Центральной Европы – такие, как Валенса и Гавел - недолго были фигурами первого ряда на телеэкранах и в газетах. Их сменили сверхагрессивные «борцы за свободу» в Боснии и Герцеговине, а к лету 1998 г. - в Косово. Лидеры же крупных государств с экранов телевизоров не исчезают никогда. Лишь с началом нового столетия экраны телевизоров заполнили неевропейские лица - террористы.

Что касается укрепления оси Запад-Россия, то если российские реформы увенчаются успехом, это станет в каком-то смысле исторической неизбежностью. Если же не увенчаются, возможно всякое: новый всплеск милитаризма, националистический изоляционизм или шовинистический экспансионизм посткоммунистического толка. Логически нетрудно предположить, что центральноевропейские страны - новые члены НАТО оказываются в проигрышном положении как в первом, так и во втором случае. И никакие упоминания о грехах и преступлениях прошлого не могут быть оправданием ошибочной геополитической стратегии в будущем.

В связи с этим становятся более понятными также некоторые различия в стратегии продвижения НАТО между американской и западноевропейской сторонами. Если уж тратить деньги на модернизацию армии, обеспечение безопасности, расширение сферы демократии и т.д., и т.п. - а это цели, декларируемые для обоснования идеологии продвижения НАТО - то гораздо эффективнее направлять их в регион, составляющий действительную угрозу для западноевропейских стран. Это - южное направление центральноевропейского региона, и в первую очередь Югославия.

Конечно, о прямом быстром или даже достаточно отдаленном во времени приобщении стран южного субрегиона к НАТО речи не идет. Интересы Германии на Балканах весьма красноречивы, и они усиливаются в новом веке. Англия здесь постоянный гость, Италии первой приходится ощущать приливы и отливы войн и революций в бывшей Югославии и Албании. То же можно сказать о повышенной поддержке Хорватии со стороны Франции. Все это как бы скрылось к

2005 году, но геополитические разломы на этой части Балкан - южном субрегионе Центральной Европы - окончательно не исчезли.

Если это не осознанная стратегия, то по крайней мере ощущение на уровне политического инстинкта: крупнейшие европейские континентальные страны концентрируют внимание на южном субрегионе. Они помнят, что Балканы для них являлись одной из главных арен столкновения интересов, из которой в конце концов выросла Первая мировая война, плавно перешедшая во Вторую. В исторической памяти США это просто не отражено. Отсюда излишняя поспешность решений и преувеличений, а точнее - неправильное применение своих возможностей, конвульсивность политических решений: удача Дейтона отменяется в чем-то лобовыми попытками решить проблему Косово.

Россия с трудом влияла на выбор стратегии НАТО в данном субрегионе. Более того, ее вовлечение в балканские дела в чем-то ускоряло реализацию сроков продвижения этого блока и на восток, и на юг. Хотя расширение НАТО на восток не может не тревожить Россию, однако этим не отменялась уже в конце 1990-х годов необходимость развертывания фронта НАТО в южном направлении, а не на восток, где угроза вырисовывается лишь в будущем, причем вероятность которых гораздо меньше, чем 50 на 50. Это стратегический момент, который еще раз повторим, инстинктивно ощущался странами Западной Европы в течение всех 1990-х годов, а после

11 сентября 2001 года был признан и Соединенными Штатами Америки.

Чрезмерные упования на то, что приближение НАТО к российским западным границам изменит ситуацию в пользу центральноевропейцев, уже подвели наиболее нетерпеливых политиков из этого региона, поспешивших ужесточить свои отношения с Россией. Не все просчитали эти политики и в подвижках позиций стран Западной Европы, для которой восточное направление расширения НАТО имеет под собой несколько иные основания, чем те, что вкладываются лидерами Центральной Европы. Все-таки центрально-европейские страны для Запада европейского континента - не столько авангард продвижения демократии, сколько санитарный кордон, существование которого будет продолжаться куда больше по сравнению с постверсальскими временами.

Что касается отношения США к центрально-европейскому региону, разным его полюсам - северному и южному, то в нем выделяются «почти свои» Польша, Чехия и Венгрия и носитель «дьявольского» начала — югославянские государства. Соответственно строится их прагматическая политика. Более того, образцы такой политики в новом веке навязываются - и небезуспешно - западноевропейским партнерам по НАТО.

В свою очередь и югославянские государства делятся на более чем «свой» север - «хорошая» Словения, ныне член Евросоюза и НАТО, и «дьявольская» Сербия, находящаяся южнее. Соответственно, ряд сербских политиков, испытывая подобное отношение, дьяволизировали в свою очередь даже те попытки вмешательства в кризисные ситуации на югославянских землях, которые можно было бы считать конструктивными. По-другому и не может быть, когда избирательное отношение к государствам и народам (независимо от их реальных действий и планов) становится нормой политических акций. Вряд ли стоит добавлять, что все это отрицательно влияет на потенциал региональной идентичности в Центральной Европе.

«Человеческий потенциал» - система физических и духовных сил человека, отдельных социальных групп и общества в целом, реализация которых обеспечивает расширенное воспроизводство общественных структур и повышение качества жизни индивида.

Потенциал региональной идентичности - феномен, смягчающий издержки возрождения национальных и националистических импульсов, с одной стороны, и форсированной глобализации - с другой.

Тем самым формируемому и форсируемому взаимному согласию в одном субрегионе противостояла политика, ориентированная, по крайней мере, на несдерживание эскалации конфликтов - в другом. Вследствие этого между странами центральноевропейского региона в целом усиливаются взаимные претензии, намечаются и укрепляются внутрирегиональные перегородки - не говоря уже о неконструктивном отчуждении центральноевропейцев от Восточной Европы.

И в то же время с конца 1990-х годов стало ослабляться чувство причастности Европе через вхождение в НАТО и в другие общеевропейские структуры. Ряд заявлений высокопоставленных деятелей стран Центральной Европы свидетельствовал о том, что их внимание концентрируется все в большей мере на ближайших соседях, поскольку стена между Западной и Центральной Европами вовсе не разрушается такими темпами, как стена между Восточным и Западным Берлином. Все это свидетельствовало, что в конце 1990-х годов регион и субъективно, и объективно был готов к шагам по консолидации, упрочению своей новой региональной идентичности.

Что касается 2005 года, то политическому руководству стран региона - членам НАТО приходится осознавать, что Североатлантический альянс - нечто большее, чем по преимуществу общеевропейская организация со сверхцелью противостояния России.

Например, приходится учитывать, что США и Канада - не только североатлантические державы, но и тихоокеанские, - так же, как и Россия. Или что центр концентрации усилий данного военно-политического блока в той или иной мере сместится в азиатском направлении, и вовлеченность в дела Ирака это уже демонстрирует. Насколько это отвечает интересам центрально-европейских государств - вопрос сложный, но им рано или поздно придется осознать, что интересы региона значимы лишь при более сбалансированной по всем векторам (а не только западному) внешней политики.

Что же касается позиций новообретенных членов военно-политического блока НАТО на его северо-восточных границах, то ряд политических сил в странах Балтии воспринимает себя в качестве передового отряда, противостоящего России. Это в полной мере расходится с ключевой стратегией НАТО, встретившегося с новыми угрозами в достаточно отдаленных регионах.

Историческая реальность оказалась куда более жесткой, чем это представлялось в начале нового тысячелетия. Холодным душем для многих политиков оказались результаты референдума о принятии Европейской конституции Францией. Одна из главных причин такого неприятия - нежелание полной интеграции Западной и Центральной Европы. Это не только выражение опасения в связи с притоком дешевой рабочей силы, агропродукции и т.п. Это и нежелание подключаться к политике отторжения Восточной Европы как региона менее стабильного, нежелание поддерживать импульсы антироссийской политики, свойственные лидерам стран Балтии и не только ее. Они стремятся «отгородиться» от России окончательно как раз в то время, когда актуализируется одна из форм сближения с нею: примыкание регионов.

Примыкание - геополитический процесс, характеризующий отношения между основными регионами Европы - Западной, Центральной и Восточной. Исходя из положения об их равнозначности в одном континенте, примыкание может осуществляться и в других регионах мира. Примыкание - процесс взаимодействия регионов в рамках европейского континента, предполагающий сохранение национально-культурных особенностей входящих в них стран.

В ходе такого примыкания граница - экономическая, политическая и т.п. - между тремя регионами Европы, конечно же, сохранится. Но она не будет носить характер некоторой «заклятой» черты. Игнорировать многообещающие рынки восточнее центрально-европейского региона - непозволительная экономическая роскошь.

Итак, не вхождение в Запад, а примыкание к нему с перспективой примыкания формирующегося с огромными, если не сказать катастрофическими, трудностями региона на Востоке. Для обеспечения процессов более отдаленной перспективы: то ли создания Соединенных Штатов Европы, то ли строительства «общеевропейского» дома, то ли некой структуры от Ванкувера до Владивостока...

Таким образом, процесс интеграции Вишеградской четверки - северного субрегиона Центральной Европы - определяется реальными шагами по вхождению в общеевропейские структуры и одновременно с явно завышенными ожиданиями по отношению к ряду из них. Одно из главных затруднений здесь - чрезмерный акцент именно на вхождении, а не идентификации себя как группы государств, входящих в один (из трех крупных) регионов Европы.

В то же время в начале XXI века выясняется, что европейская интеграция оказалась более сложным процессом, чем это представлялось в конце 1980-х или еще раньше - в середине

1980-х годов. Тогда (или даже еще раньше - после Хельсинки-75) активно дебатировались проекты строительства «общеевропейского дома». Сегодня особенно четко видно, что Западная Европа не абсолютно сплотилась на следующий день после Маастрихта, а Восточная - не полностью распалась после Беловежской пущи. В этих условиях от интеграционного потенциала собственно Центральной Европы - пояса 15-ти государств от Балтики до Адриатики - зависит, как представляется, очень многое, если не сказать, почти все.

«Общеевропейского дома» - политический проект, выдвинутый М.С. Горбачевым и не нашедший путей реализации в 1980-1990-е годы.

Можно привести следующую аналогию: суть и скорость «бархатного развода» Чехии и Словакии в какой-то мере детерминировалась стремлением более развитой Чехии быстрее попасть в НАТО и Евросоюз, освободившись от «отсталой» Словакии. В отношении НАТО это удалось, что же касается Евросоюза, то туда обе страны вошли одновременно. И возникает вопрос: зачем же было разъединяться? Ситуация повторилась и на уровне субрегионов: страны Вишеградской четверки обладали лучшими шансам на вхождение в Евросоюз - и успешно использовали их. При этом возникла уже коллективная иллюзия, что их отграниченность от «бедного и конфликтного» юга поможет успешнее интегрироваться в Западную Европу. Заметных признаков плодотворности такой интеграции пока не обнаружено.

Еще раз подчеркнем, что деление в современной политике государств на «богатый и стабильный север» и «бедный и конфликтный юг» носит повсеместный характер. Такое деление присуще не только миру в целом, определяя не только динамику его развития, но часто и условия существования мира на земле. По некоему закону подобия свой север и юг имеются и в рамках регионов, даже отдельных стран. В этом плане страны Скандинавии так и остаются не во всем похожими на страны южной Европы, хотя они и составляют единую Западную Европу. И даже в Италии есть свой богатый север и бедный юг, причем отдельные политики первого ставили и ставят вопрос о разделе единой страны на этом основании, не находя, правда, широкой поддержки электората.

Что касается центрально-европейского региона, то конец 1980-х - начало 1990-х годов характеризуется радикальными политическими преобразованиями, связанными в ряде стран с кровавыми жертвами. Достаточно вспомнить события в Румынии, например, расстрел четы Чаушеску, не говоря уже о драматических событиях в распадавшейся Югославии. В северном субрегионе все происходило спокойнее, хотя и здесь не обошлось без виртуального убийства. Так, во время событий 17 ноября 1989 года в Чехословакии намеренно распространялись слухи о насильственной смерти от рук чехословацких органов госбезопасности пражского студента и даже имели место ее инсценировки. Но все же революции здесь оказались поистине «бархатными».

Сразу же возник соблазн резкого противопоставления «холодного» севера региона его «жаркому» югу. Более того, дальнейшие события распавшейся на пять государств Югославии, а также Албании подтверждали это деление, а события в Боснии и Герцеговине в 1995 году и агрессия стран НАТО против Союзной Республики Югославии в 1999 году выявляла эту часть региона в качестве источника нестабильности.

Но в новое столетие южный субрегион Центральной Европы вступил с новыми надеждами на стабилизацию. Поначалу упорядочился политический процесс в Румынии и Болгарии. Словения - единственная из стран республик бывшей Югославии, отличающаяся высоким уровнем экономического развития и политической стабильности - послужила примером для соседней Хорватии, с которой в начале 1990-х годов жестко конфликтовала.

Ушли с первых полос мировой прессы сообщения о политических потрясениях в Албании. Даже Босния и Герцеговина, а также Сербия и Черногория, не решив принципиально вопрос о статусе населяющих их этносов, вступили в фазу бескровной нестабильности и поиска способов политического урегулирования конфликтов. Можно говорить о доминировании НАТО в этом субрегионе и вытеснении здесь позиций России. Но нельзя сбрасывать со счетов и движения волны стабильности в регионе - с севера на юг.

Что касается транзитивных процессов в экономике, то в странах региона в целом укрепились рыночные отношения, характерные для среднеразвитых стран. Эти отношения характеризуются на середину первого десятилетия нового века относительной стабилизацией темпов экономического развития, но с появлением и специфически рыночных бед. В частности, неустранимой оказалась безработица, различия в уровне доходов, и даже бедность.

Так, темпы макроэконормической стабилизации хотя и были высоки в таких странах, как Польша, Чехия, Словакия и Венгрия с середины 1990-х годов, но дореформенного уровня они достигли лишь к концу 1990-х годов, причем в наибольшей степени в Польше (в 2003 г. по сравнению с 1989 годом - на 35%), в наименьшей в Чехии (на 8%). Надо, правда, помнить, что экономика Польши с 1980-х годов пребывала в перманентном кризисе. Показатели Румынии и Болгарии в этом плане ниже, а экономически измерять то, что происходило в Югославии

(за исключением Словении), а также в Албании, не представляется возможным до сих пор.

Однако, по данным опросов Йельского университета, от 55 до 85% граждан не только Болгарии и Румынии, но также Польши, Венгрии и Словакии считали, что в 2000 году они жили «хуже» и даже «намного хуже», чем в 1988 году. Масштаб «крайней бедности» при этом вырос, согласно этим опросам, в размере от 5 до 15%. Безработица в Венгрии, Словении, Чехии и Румынии составляет 6-8%, а в Болгарии, Словакии и Польше - 17-19%. Особенно она сильна среди молодежи.

Никто не призывает в связи с этим «вернуться в дореформенный социализм». Но бедность остается бедностью, а безработица - безработицей. Вступление 8 из 15 стран региона в Евросоюз и подготовка к нему еще 2-х (Румынии и Болгарии) в 2007 году, по мнению многих аналитиков, может лишь усугубить ситуацию экономического неблагополучия. По крайней мере, политики стран региона, сдержанно относящиеся к интеграции, пользуются поддержкой электората (тот же президент Чешской Республики В. Клаус), как и евроинтеграторы. Да и политики Западной Европы будут говорить о соответствующей перспективе после провала референдумов во Франции и Голландии не столь громко.

Все же потенциал региональной идентичности можно трактовать как феномен, смягчающий издержки возрождения национальных и националистических импульсов, с одной стороны, и форсированной глобализации - с другой. Более чем десятилетний и крайне противоречивый опыт формирования региональной идентичности Центральной Европы подтверждает справедливость данной гипотезы.

Что касается России, то она могла бы стать желаемым партнером стран Центральной Европы в случае выработки ею определенных приоритетов политики на центрально-европейском направлении. Одним из таких приоритетов могла бы стать славянская идея в рамках общеевропейской. Эта идея вовсе не означает противопоставления остальным идеям. Так, англо-саксонская идея как раз оказывает сдерживающее влияние на интеграционные процессы в Западной Европе. Одновременно она вызывает определенное уважение как дополнительный фактор региональной идентичности, хотя ее носителями являются Англия и - на дистанции - США. Можно говорить о немецкой идее, которая сыграла важную роль в интеграции Германии, не выказывая каких-либо агрессивных устремлений со стороны сопредельных стран. Активизируется романская идея, одной из главных носителей которой является Франция; она выступает наряду со славянской одним из усилителей идентичности Европы в целом.

Ресурс региональной идентичности Центральной Европы, как ни парадоксально, усиливается именно тогда, когда страны региона не делятся на «отличников» и «отстающих» как на региональном, так и субрегиональном уровнях. Вследствие этого гомогенизация общеевропейского геополитического пространства дополняется гомогенизацией Центральной Европы.

Гомогенизация общеевропейского пространства - процесс стабилизации, способствующий решению и внутригосударственных конфликтов на базе упрочения у всех национально-государственных субъектов чувства новой региональной идентичности, использования резервов взаимного сотрудничества.

Правда, на данном пути обнаруживаются немало препятствий. Так, политолог из Оксфорда

Л. Зидентоп рассматривает их в ракурсе экономических приоритетов и политических предпочтений. Он небезосновательно опасается, что Центральная Европа, импортировав образцы уже изжитого на Западе капитализма, столкнется со своеобразным сочетанием старых и новых бед. Ибо нынешний капитализм не допускает там столь разительного расхождения в уровнях жизни, какой наблюдается - и растет - восточнее. Поэтому Зидентоп пишет: «Развитие нового, обладающего самосознанием низшего класса, а также наследие (коммунистического) угнетения в регионе несут серьезную угрозу оптимистическому сценарию рассредоточения власти в ходе Европейской интеграции».

Важно еще одно: ЕС устраняет антироссийские интенции в своей внешней политике. Центральная Европа на полшага, а то и шаг отстает в осуществлении этих целей. А ведь Россия может обрести большой внешнеполитический вес - и тогда Центральная Европа снова «зависнет» в качестве второразрядного игрока. «В какой-то момент, - подчеркивает автор, - Германия может поддаться искушению строить отношения с Россией вполне самостоятельно». И тогда любая из стран региона ощутит себя неуютно между первой и второй, если не укрепит свои позиции в рамках некоего региона.

Таким образом, ресурс региональной идентичности в Центральной Европе уже начинает выявлять свой потенциал. Особенно значим здесь «хороший» пример Западной Европы и неприятие неустроенности Восточной Европы. Правда, при этом на первый регион возлагались чрезмерно «обременительные» упования, а второй регион характеризовался, так сказать, излишней и даже агрессивной безнадежностью. Но с началом нового столетия ситуация становится более сбалансированной.

Четкая очерченность позиции регионов Европы может послужить предпосылкой их взаимного примыкания, что решило бы много проблем и соответствовало целям международной политики ХХI века. Политике взаимоотношений не столько между странами (включая вариант «сверхдержава - и все остальные»), сколько между регионами. В таком случае и многие глобализационные процессы не носили бы «безадресного» характера. В целом смягчение крайностей относительно «дальних» соседей может произойти вследствие усиления взаимоотношений между «ближними» соседями - странами региона Центральной Европы. Включая ту его бурную южную часть, которая вызывает особую тревогу среди стран не только континента, но и всего мира.

В XXI век старый европейский континент вступил с огромным грузом проблем, и новым поколениям теоретиков и практиков, прилагающим усилия для создания системы эффективного и безопасного межгосударственного, межнационального, внутри- и межрегионального сотрудничества, работы хватит еще надолго. Важно, чтобы она исходила из доброй воли и четкого учета самых различных факторов, определяющих положительный потенциал данного сотрудничества.

Подходя к вопросу об итогах политологического осмысления итогов 15-летнего развития стран региона, следует признать, что они отличаются известной противоречивостью. Во-первых, их начало детерминировалось крахом социализма в СССР, а затем и внутренним распадом лидера «социалистического содружества». Но страны не стали «своими» в Западной Европе. При этом обнаружилась внутренняя противоречивость положения о «вхождении в Европу», которой в основном придерживались политики антисоциалистической ориентации. Дело в том, что страны всех регионов сами по себе являются Европой. Если же под таковой понимать сообщество экономически благополучных и политически стабильных стран, то нельзя забывать, что контуры такового начали формироваться всего через 6 лет после кровопролитнейшей Второй мировой войны, развязанной из-за противоречий между западноевропейскими государствами.

Во-вторых, хотя границы региона менялись, он оставался некой геополитической единицей, не теряющей своей идентичности. Тенденции его развития отличаются большой противоречивостью, но то, что в нем - подобно соседнему западноевропейскому региону - волна стабильности продвигается с севера на юг, основания утверждать есть.

«Волна стабильности» - продвижение с севера на юг стандартов демократического развития и экономического процветания, происходила в западноевропейском регионе в 1970-е гг. ХХ века, наблюдается в Центральной Европе.

В-третьих, после некоторого отчуждения между странами, входящими в регион, причинами чего были самые разнородные процессы (борьба за «первенство» при «вхождении в Европу», конфликт между Венгрией и Словакией по поводу гидросооружений на Дунае, различия в позициях по отношению к бомбардировкам Югославии и т.п.), к середине первого десятилетия нового века наблюдаются и некоторые моменты сближения.

Все сказанное свидетельствует о сложностях динамики политического развития региона Центральной Европы и усиливающейся тенденции к укреплению его региональной идентичности. Важную роль в этих процессах сыграла политическая сила, которая будет охарактеризована в следующей лекции - партии социал-демократической ориентации.