Перспективы гомогенизации общеевропейского геополитического пространства

Гомогенизация общеевропейского пространства способствует решению и внутри-государственных конфликтов на базе упрочения у всех национально-государственных субъектов чувства новой региональной идентичности, использования резервов взаимного сотрудничества, пока что по большей части пропадающих втуне.

Шведские ученые-политологи, например, прямо связывают перспективу обеспечения безопасности в Европе с укреплением региональной идентичности. Очевидные пробелы в национальной и региональной идентичности и приводят, по их мнению, к такому парадоксальному положению, когда государства не удерживают своих внутренних структур и ищут пути их упрочения вовне. На территории бывшей СФРЮ потенциальные риски связаны:

а) с ростом этнорелигиозных конфликтов - в отсутствие демократических регуляторов этих конфликтов или их неприемлемости; б) политической нестабильностью как следствием такого перехода к многопартийности, когда на лидирующие позиции вырвались бескомпромиссные националистические силы; в) социальной нестабильностью, вызванной посттравматическим стрессом от шоковой терапии; г) экологической опасностью, усугубляющейся от развертывания неконтролируемых производств и т.п. Самое же опасное заключается в том, отмечают шведские ученые, что многие риски подобного рода в полной мере пока не осознаются. В то же время региональный потенциал при решении экономических и иных проблем используется в Центральной Европе еще очень слабо, особенно в югославянских государствах-республиках бывшей СФРЮ. При этом даже, казалось бы, высокий уровень политической стабильности в Словении, вошедшей в 2004 году в Евросоюз, или в Хорватии, готовящейся в него войти в

2007 году, - не говоря уже о Македонии, не должен успокаивать. Особенно это касается Македонии, где начавшиеся выступления албанской части населения с явно сепаратистских позиций лишь сгладились, но не прекратились.

Руководство центрально-европейских государств проявляло чрезмерный эгоизм, предпочитая «совершенно суверенные решения» какому-либо внутри-региональному политическому сотрудничеству в решении югославского кризиса. В этом плане судьба и стран благополучной Вишеградской группы в качестве опор стабильности становится все более проблематичной. Их встречи носят формальный характер, а позиция Польши как «единственного носителя высших ценностей демократии» (по американскому образцу) вызывает отчуждение у других стран.

Но все же начинает ощущаться воздействие некоторого силового поля, создаваемого укреплением западноевропейского региона. Оно еще в 90-е годы ХХ века способствовало позитивным подвижкам в венгеро-румынских отношениях и подписанию соответствующего межгосударственного договора. Устранение с властных позиций словацкого политика

В. Мечьяра - тоже результат воздействия данного поля. Активизируется участие западноевропейцев и в процессах, происходящих в южном субрегионе Центральной Европы. Можно, следовательно, говорить о благотворности укрепления западноевропейской региональной идентичности. Этот регион прокладывает пути общеевропейской политической и экономической интеграции, результативность чего уже почувствовалось и в Центральной Европе.

Единая Европа - идеал и цель, это признается и центрально-европейскими странами. Дело остается за малым: пройти самый простой и краткий путь, войдя в Европу. Но в истории и в политике самые короткие пути оказываются наиболее длинными. Ибо оставить за спиной нестабильный регион Восточной Европы, или проигнорировать его, или попытаться форсированно сменить в нем власть тем или иным способом - это не лучший путь достижения общеевропейской стабильности.

Многие процессы продуктивного взаимодействия между тремя регионами могут оптимизироваться вследствие осуществления социал-демократического проекта. Проблема в том, что не во всех регионах соответствующие идеи и движения получили полное выявление. Это касается в первую очередь восточноевропейского региона, где ситуация крайне запутана.

Социал-демократия - как идея и как движение - вступила в ХХI век (несмотря на многообразные кризисные процессы) в качестве ведущей политической силы современной Европы. Парламентские и президентские выборы (одни из последних - в Болгарии в июне

2005 года) приводят к победам партии социал-демократической ориентации, причем чаще, чем к победам их политических оппонентов.

«Отстают» (это слово можно употреблять и в кавычках, и без них) в этом плане только Россия и страны СНГ, где данная идея все еще никак не оформится, а движение характеризуется крайней разбросанностью. Но востребованность социалистической идеи в ее социал-демократическом оформлении здесь не исчезла, напротив, она растет. Как не исчезла необходимость изучения опыта ее осуществления в странах соседнего региона. Должен быть востребован в первую очередь более близкий опыт социал-демократии Центральной Европы, которая в течение уже более 15 лет прошла испытание и властью, и лишением ее на основаниях устоявшихся в большинстве стран региона «правил игры», выдвинула ряд лидеров общенационального масштаба.

Почему же этого не происходит? Ответ на данный вопрос найти трудно, особенно если учесть разрыв между идеями и практикой в целом, характеризующий социальную жизнь России на протяжении весьма длительного периода. Они чаще всего разведены во времени: от излишнего легковерия на уровне первого восприятия идеи и до полного неверия на уровне ее осуществления в социальной практике. Кто бы в отечественной истории какое бы передовое знамя не выдвигал, сколь бы благородными мотивами он не руководствовался - социальная практика корректировала, а то и вовсе подрывала потенциал многих идей. Причем не только импортированных из Европы: сравнительно недолгую жизнь прожила, например, идея «Православие, самодержавие, народность». Более коротким дыханием обладают лишь программы политических партий.

Но это не значит, что России чужды многие социальные инновации, включая выдвинутые современными социал-демократами. Просто они должны приниматься и признаваться с учетом свойственных российской ментальности характеристик. Основной политический актор в этом плане - воздерживающаяся от трансформации в социал-демократическом духе КПРФ. По всей видимости, часть ее руководства знает о неизбежности данного преобразования, но при этом опасается чрезмерных рисков и потерь привычного электората.

Создатели же многочисленных вариантов новой социал-демократии в России - а соответствующие ей партийные структуры возникают очень часто - не вполне учитывают, что общество «перекормлено» новыми идеями. Осуществлять же некоторые практические инициативы сил и возможностей ни у М. Горбачева, ни у Г. Попова, ни даже у периодически заявляющего о своей приверженности социал-демократизму Г. Явлинского нет. Вероятно, лишь лидеры нового поколения, которые со всей серьезностью отнесутся не столько к лозунгам, сколько к реальной практике социал-демократов, смогут подойти к решению этой проблемы.

Надо принять во внимание еще одно соображение относительно нелегкой судьбы социал-демократической идеи в России, в том числе и современной. Партии здесь чрезмерно центрируются на проблеме власти. Вот завоюем власть, а тогда... В качестве заключения к данному предположению чаще всего додумывается: попробуй кто-нибудь у нас ее отнять... В этом плане едва ли не любая из «властвующих» партий в России - большевистская... Для полноценной же социал-демократии в странах Центральной Европы власть - не наивысшая ценность. Как раз поэтому они не боятся ее потерять; главное для них - доверие своего электората и уважение к избирателям в целом. По отношению же к отечественным партиям любой ориентации подобного рода приоритеты просматриваются слабо, а их лидерам попросту не верят.

Таким образом, в современной России опыт социал-демократии Центральной Европы пока не востребован. Но сверхпессимистических выводов о судьбах социал-демократии в нашем отечестве делать все же не стоит. Есть ведь к настоящему времени в России президент и парламент, складывается на современных основаниях гражданское общество. Политические предпочтения все более четко дифференцируются в связи с тем, что появление «новых богатых» и «новых бедных» уже не рассматривается как «кара Божья за грехи коммунизма» или плоды иноземной злой воли. Внутренняя и внешняя политика строится как результат сложных комбинаций разнородных сил; при этом все сильнее проявляются импульсы к самосохранению страны в рамках современной цивилизации.

В этих условиях социал-демократическая идея, а главное - соответствующая ей практика может быть востребована. Скорее всего, и по этой причине в современной России разразились мало заметные, но ожесточенные «сражения за идею» социал-демократии. Они, несомненно, будут обостряться в преддверии выборов самого различного уровня, и об этом надо говорить с сожалением, ибо подлинная цена идеи - приемлемые и продуктивные меры по ее реализации. Россию же пример западно- и центральноевропейцев пока не вдохновляет. Поэтому указанные «сражения» не достигают уровня выработки программ и проведения соответствующего им политического курса.

В России клятвы в верности идее заменяют конкретную политическую работу в области экономики, сводят политический процесс к взаимным обвинениям в приверженности тому или отвержения того, что уже давно себя изжило. Уже проходит та ситуация, когда появлялись новые «большевики», не привлекающие внимания даже незначительного меньшинства, новые «монархисты», для которых трудно найти образ идеального самодержца, новые либералы, которые оказывались более радикальными на словах и некомпетентными в делах, чем их западные коллеги, и т.д. Это в чем-то напоминало ситуацию, зафиксированную историками французской революции (А. Оларом и другими), относительно ее идеологического влияния на XIX век: споры о грехах и бедах прошлого и партиях, за них ответственных, деформировали видение задач настоящего и будущего. Обвинения кого-либо в «якобинстве» ли, «большевизме» или же роялизме и монархизме, бонапартизме и сталинизме - поэтому сводились всего лишь к ритуальному заклинанию перед тем, как снять с себя ответственность за решение насущных задач. Итогом явилось понимание того, что неадекватные оценки прошлого определяют искаженное видение настоящего и будущего.

Действительно, отечественные либералы, «очаровывающиеся» капитализмом с «человеческим лицом» в Западной Европе, не задумывались толком, действительно ли оно «капиталистическое»? Неприятие же социализма зачастую сводилось ими к отрицанию любого типа устроения общества, если оно не исходит из «естественно-капиталистических» законов.

И происходило отрицание социализма, которого не было, во имя капитализма, которого, по всей вероятности, не будет.

Специфика партий социал-демократической ориентации в Центральной Европе заключается в том, что они выступают за сочетаемость устойчивого рыночного хозяйства, но также за сильную социальную политику и связанную с ней стабильность государственных институтов. Эта двуединая цель и является масштабом измерений успешности проводимых ими хозяйственных преобразований и политических стратегий. Исходя из этого и социал-демократам в России требуется, во-первых, четко провозглашать свои цели; во-вторых, не столько отвергать идеологических и политических противников, сколько искать с ними разные формы и степени компромисса; в-третьих, не опасаться осуществления радикальных мер в экономике - при условии «прозрачности» таковых для народа. Пока не видно сил и групп, способных взять на себя такую задачу, но, повторимся, их появление со временем неизбежно.

Правда, и на уровне всех политических структур, и даже в политологических исследованиях данный опыт в современной России игнорируется. Это непростительный просчет из-за во многом навязываемой парадигмы «вечного отставания» России. По многим соображениям чисто конъюнктурного характера социалистический идеал здесь отбрасывается на слишком большое расстояние. Между тем партии, которые на него опираются, составляют неотъемлемую часть политического спектра в странах как Центральной, так и Западной Европы. Вместо того, чтобы разобраться в том, каким вызовам современности отвечает социализм, его отбрасывают «на свалку истории», по слову политика-артиста, бывшего президента США Рональда Рейгана.

Социал-демократы исходят сегодня из того, что отказ Франции и Голландии ратифицировать конституцию Евросоюза вовсе не является красным светом перед процессами евроинтеграции. Просто роли политических акторов (именно акторов, то есть делателей, а не актеров-артистов, которых предостаточно во всех европейских странах) перераспределились, и на другие центры евроинтеграции легла повышенная нагрузка. Установка: появится желание - войдем (в единую Европу) наткнулась на другую установку: решайте проблемы на местах, не передоверяя это внешним инстанциям.

По одним заключениям, выиграла Америка, поскольку потеснила позиции Евросоюза как грозного конкурента. Доказательство - рост курса доллара по отношению к евро. По другим - в выигрыше оказалась Россия, и об этом особо «убедительно» (в кавычках) говорят зарубежные СМИ. Например, финские аналитики справедливо констатировали, что Россия не стремится стать членом ЕС, а потому не настолько зависима от европейских условий и требований, как страны, рвущиеся к членству в ЕС. Они подчеркивают, что вступление стран Балтии и Польши в ЕС не увеличило шансы на сближение России с ЕС, а, напротив, создало с обеих сторон новые психологические препятствия. Настроенные строго на сотрудничество с Западом, новые члены в первую очередь намерены использовать возможности ЕС для давления на Россию, а не для углубления сотрудничества.

Это звучит справедливо, хотя и жестко, но задача евроединения этим не отменяется.

И главное - финскими аналитиками выявлена противоречивая роль ЕС в установлении общеевропейского единства. Эта отдаленная цель заменяется ближней и в чем-то близорукой: оттеснить Россию в Азию.

Примечательны в этом плане результаты опросов старых и новых членов Евросоюза относительно их доверия к политическим институтам, приведенные июньским (2005 г.) номером журнала «Европа». Доверяют национальным правительствам 30% из старых и всего 17% из новых государств членов (крайние полюса при этом 59% финнов и всего 7% поляков). Парламентам - соответственно 35% и 16% (полюса здесь таковы: по 63% датчан и греков и всего 8% все тех же поляков). Что касается политических партий, то здесь 32% датчан противостоят всего

3% поляков. Но вот что касается чувства приверженности Евросоюзу, то оно явно сильнее у неофитов, причем большинство из них связывают с этим чувством надежды на улучшение своего экономического положения. Что касается кандидатов в члены ЕС, то в поддержку сближения выступают практически все парламентарии (в Болгарии 231 против 1) и более четырех пятых всего населения.

Как известно, именно поляки выступили с поддержкой «оранжевой» революции на майдане в Киеве, именно они стремятся возглавить силы отторжения России от Европы. Между тем в самой Польше не решены многие социальные проблемы, о чем свидетельствуют летние выступления шахтеров в 2005 году - профессионального слоя, который всегда первым указывал на наличие неблагополучия в стране. Резко обостряется политическая борьба - правящая социал-демократическая партия ослабляет свои позиции, что и показали в дальнейшем результаты выборов в сентябре 2005 года.

Казалось бы, стране не до «экспорта революций» на восток, но он имеет место. Интересная позиция, сводящаяся к навязыванию тех политических институтов вовне, которым нет веры внутри страны... По всей видимости, такая неопределенность и вызвала неучастие ведущих политиков Польши в праздновании 750-летия Кенигсберга, что было болезненно воспринято ими. Важнее другое: польский электорат хотя бы косвенно выразил недоверие и внешнеполитическому курсу социал-демократов, исходящему скорее из идеологических предпочтений, чем политической надежности и экономических предпочтений.

Правая французская «Фигаро» писала: Для России, которая терпит одна за другой неудачи на пространстве своей бывшей империи, включая в первую очередь цветные революции, кризис в Европейском Союзе как бальзам на душу. Отказываясь де-факто от принципа открытых дверей, Брюссель потеряет свой основной инструмент влияния на соседние страны - перспективу их вступления в ЕС. России может быть выгодно это землетрясение на западе Европы, чтобы снова взять на себя роль полюса притяжения на востоке. Конечно, это несколько прямолинейное суждение. Равно как и следующее заключение газеты, что «Русские никогда не верили в прочность Европейского Союза, считая, что двусторонние отношения намного важнее».

«Цветные» революции - перевороты в странах СНГ (Грузия, Украина, Киргизия), свершенные в 2004-2005 гг. борющимися за власть кланами путем внешне мирных, демократических акций.

Если не обращать внимания на журналистские преувеличения, то ситуация с признанием равномощности нескольких центров притяжения зафиксирована правильно. Но опять-таки тенденция к евроединению не отменяется, а переструктурируется, и в такой перспективе неверие русских явно преувеличено. В частности, можно вспомнить концепт примыкания. Не надо забывать и того, что идея общеевропейского дома была выдвинута впервые все же русскими (тогда еще советскими) политиками.

На удивление взвешенной оказалась позиция чешской газеты «Лидове новины», которая писала, что после семидесяти лет коммунизма и полстолетия холодной войны большая часть европейцев не потеряла разум и не позабыла, что Россия, русские и их культура, по крайней мере со времен наполеоновских войн, составляла неотъемлемую часть европейской цивилизации. Как бы внимая евроатлантистам в своей стране, газета допускает, что Россия - не вполне европейская страна. Но при этом уточняет: Россия, балансируя на границе между Европой и Азией, захочет вернуться туда, к чему принадлежит. А именно - в Европу. К тому моменту нужно быть готовым, нужно иметь ответ. Ответ, который не может звучать иначе, чем "да"», заключает газета.

Это позиция, резко отличающаяся от взглядов на эту проблематику экс-президента Чехии Вацлава Гавела, считавшего Россию «евроазиатской сверхдержавой» и призывавшего устроить на ее западных границах санитарный кордон, предварительно устроив нечто вроде бархатной революции в Белоруссии. Более того, позиция газеты выражает слишком поспешно забытую идею «общеевропейского дома», которую вполне можно реализовать путем примыкания друг к другу трех его регионов.

Наконец, наиболее жесткая оценка ситуации дана французскими аналитиками. Чем больше у Европы внутренних проблем, тем меньше она обращает внимания на своих новых соседей, которые рассчитывали сблизиться с ней в ущерб России. Грузия, Украина, Молдова недавно выразили желание присоединиться - вероятно, речь идет о стремлении войти в Евросоюз. Теперь этим странам не остается ничего иного, как вернуться под влияние своего соседа - России, заключают они. Возникает проблема, конечно же, куда более сложная, и это осознают лидеры как Евросоюза, так и упомянутых стран. Ясно одно: «спасителем» от мифических страхов перед Россией Евросоюз выступать не будет, несмотря на то, что его члены-неофиты (в первую очередь Польша и страны Балтии, а ранее Чехия) призывают его именно к такой миссии.

Вот такие мнения прозвучали в момент истины - летом 2005 года, когда французы и голландцы отвергли единую общеевропейскую конституцию. Они высветили уже проведенные историей и распределением ареалов экономического благополучия границы трех регионов Европы. Они также, как представляется, усилили релевантность концепции примыкания этих регионов в осуществлении перспективы общеевропейского единения, потребность в котором возрастает в связи с последними событиями, связанными с террором.

Необходимость такой координации вызывается также процессами экономического и культурного характера. Как говорится, хочешь - не хочешь, а принадлежность к региону надо ощущать. И это уже подтверждается позицией нового председателя Евросоюза премьер-министром Великобритании, лейбористом, то есть социал-демократом Тони Блэром.

На Евросоюзе крест ставить не надо, но лишь как на организации стран Западной (и части Центральной) Европы, полагает он. Расширение же его в восточном (включая даже запланированное на 2007 год вхождение Болгарии и Румынии) и особенно южном (Турция) направлениях придется сдержать. И с Блэром согласны практически все лидеры государств - старых членов Евросоюза.

Что касается вышеупомянутой «радости» США, то она тоже сомнительна. Дело в том, что ряд государств - новых членов ЕС - уже спекулируют на своей «особой близости» с Соединенными Штатами - не столько Европы (если вспомнить старый социал-демократический проект), сколько Америки, у которой куда больше забот в других регионах мира. Страхи же США перед экономической мощью ЕС при этом уравновешиваются уверенностью в политической стабильности данного региона, которая достигается скорее естественным, чем бюрократическим путем. К примеру, через взаимное примыкание трех регионов Европы.

Восточная Европа, включающая страны СНГ, получила шанс на усиление своей региональной идентичности. Он может быть реализован лишь при усилении экономического потенциала России, а вследствие этого - ее политического авторитета. К ней тогда могут примкнуть другие страны, и в первую очередь такие гиганты, как Украина и Казахстан, создавая продуктивное экономическое пространство и реализуя политику примыкания уже регионов.

Трудности достижения региональной идентичности в Восточной Европе куда большие, чем в соседних регионах. И одна из них - бремя лидерства России, которое лучше стало бы достоянием истории. Но что есть - то есть, и ничего не делать при наличии такого бремени тоже неправильно. Ибо каждый из трех регионов Европы характеризуется своей историко-политической конфигурацией, что вовсе не подрывает перспективы примыкания. Напротив, разность имплицитно, то есть внутренне, является предпосылкой примыкания.

Попробуем описать контуры указанных конфигураций. Можно утверждать, что в Западной Европе обнаружились три центра притяжения: два континентальных (Франция и Германия) - при этом не надо забывать, что даже в первые годы после Второй мировой войны между ними были крупные конфликты - и один островной (Великобритания). В Центральной Европе статус лидера с большой натяжкой можно было бы присвоить Польше, но фактически такового нет: вряд ли политики Венгрии или Румынии, а тем более Сербии или Албании принимают во внимание данный статус. Россию же как регионообразующий фактор проигнорировать трудно. Отсюда - дополнительные сложности, если исходить из концепта вхождения в Европу: Россия там может, образно говоря, и не расположиться. Другое дело - примыкание, и в этом случае многие проблемы отходят на задний план.

Что касается статуса России, то некоторые аналитики считают: «мыслить интеграцию как преимущественно политический механизм доминирования - стратегия для России в нынешнем варианте неподходящая. Ближние соседи всегда будут видеть в этом попытку восстановления СССР - со всеми вытекающими отсюда последствиями для оценок со стороны дальнего зарубежья». Однако Россия пока является государством-донором в плане энергоресурсов для ряда из стран СНГ, получая взамен политические колкости. Можно ли помыслить политику подобного рода в отношениях, к примеру, США с латиноамериканскими странами?

Ситуация складывается так, что Российское государство должно по мере сил оказывать политическое содействие экономической интеграции. Инициативная роль в этом может принадлежать только бизнесу. В противном случае действия государства будут лишь помехой для интеграционного процесса. Для этого нужно одно условие - экономический подъем.

Возникает вопрос: если экономика России будет развиваться и если теснее к ней примкнут, не опасаясь политического диктата, соседние государства, то какими контурами может определяться восточноевропейский регион? Интересные, хотя и грешащие крайностями, суждения высказывает в данном плане российский политолог Погорельский. Во-первых, он справедливо утверждает, что России необходимо избавиться от синдрома «старшего брата», реально признать новые нации на постсоветском пространстве равными себе политическими субъектами. Действительно, почему бы не признать - и как можно скорее?

Более того, попытаться переуступить инициативу формирования нового наднационального объединения элитам соседних стран. При этом региональное лидерство объективно сохранится за Россией в силу ее размеров и мощи. Известно, что инициаторами создания ЕС выступали Франция и другие государства Западной Европы, но не Германия, тем не менее ее реальная роль в Европейском сообществе со временем оказалась ведущей, и сегодня ЕС в первую очередь - германский проект.

Принимая это предположение, выразим вполне правомерный скепсис: вряд ли кто пожелает взять на себя «бремя интегратора». Так, Украине трудно будет отказаться от своих претензий стать «наиболее европейской». Белоруссии не верит политическая элита стран СНГ, считающая себя «супердемократической». Казахский президент обладает в этом плане наибольшим потенциалом, но страна эта в основном (кроме 4% территории) находится в Азии. Поэтому существует большая вероятность того, что страной-интегратором останется все же Россия - даже вопреки всем существующим опасениям.

Во-вторых, Погорельский утверждает, что принципиальное значение имеет выбор организационной формы, наиболее приемлемой из которых представляется ассоциация государств с выходом на Восточно-Европейскую конфедерацию. Ассоциация - в данном случае союз близкородственных наций, построенный в отличие от империи на добровольной основе, без какого-либо принуждения. По его мнению, уже есть два удачных примера ассоциации: ЕС и АСЕАН - Ассоциации государств Юго-Восточной Азии. Процесс образования наднациональной структуры здесь идет параллельно с завершением формирования входящих в нее наций. АСЕАН стала механизмом втягивания в мировое сообщество стран-аутсайдеров. Именно через эту организацию произошла довольно быстрая интеграция Вьетнама и Бирмы.

Конечно, можно согласиться, что Ассоциация государств Юго-Восточной Азии, созданная в 1967 году - неплохой пример. Но отягощенная историческим прошлым европейская специфика и близость границ в государствах всех трех регионов (большинство стран АСЕАН отделены друг от друга морем) усложняет дело и восточноевропейского, и общеевропейского единения.

В-третьих, Погорельский считает, что основой ассоциации, перерастающей в конфедерацию, должны стать три страны: Украина, Белоруссия и Россия. Весьма вероятно участие Казахстана, который имеет половину славянского населения. Действительно, по меткому замечанию президента Назарбаева, если Турция, имеющая всего 3% территории в Европе, считается европейской страной, то Казахстан, 4% территории которого находится в Европе, уж точно европейское государство. С учетом культурно-исторического фактора потенциальными членами объединения также являются христианские страны - Армения, Грузия и Молдавия.

Так случилось, что подготовка к заключительной лекции совпала со столь масштабными событиями в процессе евроинтеграции, которые продемонстрировали ее неостановимость. Думается, новую убедительность в этом плане приобретает концепция региональной идентичности, разработанная более 10 лет тому назад, а также концепт примыкания. Могут быть и другие концепции и концепты, между их приверженцами должны развертываться дискуссии.

Представляется, что лишь кристаллизация региональных структур и упрочение новой региональной идентичности всех европейских стран - сначала в политике, затем в экономике - сделают Европу (включая входящую в нее Россию и сопредельные страны СНГ) надежной опорой стабильности в мире. Центр политической активности при этом смещается - и будет смещаться - в народнохозяйственную область, на авансцену же выдвигается так называемая «эмпирическая экономика». Это значит, что решение задач хозяйственного развития, если можно так выразиться, абстрагируется от абстракций. В странах Центральной Европы справа уже слабо слышны голоса о безусловной благотворности идей «чикагской школы», а слева - о приемлемости «шведской модели». В чести специалисты, решающие конкретные проблемы в конкретных обстоятельствах. К этому идет и Россия, но пока с немалыми сбоями.

Важный фактор упрочения региональной идентичности - образование устоявшихся партийных структур. Чем дальше по пути стабилизации идет та или иная страна, тем большей определенностью отличаются полюса (в основном два), на которых распределяются их политически оформленные силы. Один из этих полюсов - партии социалистической и социал-демократической ориентации. В Центральной Европе они научились, с одной стороны, парламентским путем приходить во власть - отзвук «сенсационности» в связи с мнимым «возвратом коммунистов» пропадает, а с другой - с минимальными политическими потерями уходить из властных структур. Выборы 2008 года приблизят, по нашему прогнозу, к подобным образцам политической жизни и Россию.

Таким образом, ресурс внутри-региональной идентичности в Центральной Европе уже выявил свой потенциал. Особенно значим здесь «хороший» пример Западной Европы и неприятие неустроенности Европы Восточной. Правда, при этом на первый регион возлагаются чрезмерно «обременительные» упования, а второй регион характеризуется, так сказать, излишней и даже агрессивной безнадежностью.

Смягчение этих крайностей относительно «дальних» соседей может произойти вследствие усиления взаимоотношений между «ближними» соседями - странами центрально-европейского региона. Включая и ту его бурную южную часть, которая вызывает особую тревогу среди стран не только континента, но и всего мира.

Что касается России, то она могла бы стать желаемым партнером центрально-европейских стран в случае определения ею известных приоритетов своей политики на этом направлении. Роль одного из таких приоритетов могла бы, очевидно, сыграть славянская идея в рамках общеевропейской.

Эта идея вовсе не означает противопоставления остальным идеям. Так, англо-саксонская идея как раз оказывает сдерживающее влияние на интеграционные процессы в Западной Европе, но вызывает определенное уважение; она - дополнительный фактор региональной идентичности, хотя ее носителями являются Англия и - на дистанции - США. Можно говорить о германской идее, составлявшей один из краеугольных камней в деле интеграции Германии и не выказывавшей каких-либо агрессивных устремлений со стороны сопредельных стран. Активизируется романская идея, способствующая наряду со славянской усилению идентичности Европы в целом. И как Западная Европа является примером для подражания для Центральной Европы, так и последняя может стать примером для Восточной Европы, которая, конечно же, отличается как от «ближних», так и от «дальних» регионов-соседей. В Восточной Европе тоже формируется региональная идентичность, но не теми темпами и даже не в том направлении. Однако это - тема других разработок.

В целом же идентичность - не магическое слово, это скорее указание на вектор неизбежных для XXI века изменений, в первую очередь - доминирования политики регионов.