Россия и Запад. Образы мирового управления

Следует с самого начала подчеркнуть, что образы мирового управления (т.е. представления о механизмах управления мировым порядком) как в России, так и на Западе не являются постоянными категориями. Рассматривать эти образы имеет смысл только в их развитии. Это развитие было особенно заметным в последние 15–20 лет.

Можно с уверенностью сказать, что образы мирового управления СССР, сформировавшиеся в разгар «холодной войны», и современные образы – категории диаметральном противоположные. Иными словами, произошла драматическая трансформация российских представлений о мировом управлении.

Трансформация – в биологии - изменение наследственных свойств клетки в результате проникновения или искусственного привнесения в нее чужеродной ДНК, что приводит к появлению у клетки-трансформанта признаков, свойственных организму-источнику ДНК. Естественная трансформация обнаружена и изучена у бактерий. В целом трансформация означает изменение.

При этом эволюция российских представлений привела к тому, что в настоящий момент между ними и западными представлениями исчезла пропасть. Произошла своего рода конвергенция этих подходов. В настоящий момент и в России, и на Западе обсуждаются примерно одни и те же сценарии будущего миропорядка и способы управления им – будь то в военном, политическом или экономическом измерениях. Самое главное, что обе стороны говорят на одном и том же языке и одними и теми жетерминами.

Эта ситуация несопоставима с ситуацией 30-и и даже 15-летней давности.

В период «холодной войны», когда имело место соперничество двух исторических проектов мирового развития – коммунистического и либерального – международные отношения характеризовались борьбой за лидерство между СССР и США. Международные институты, включая ООН, хотя и были прообразами мирового управления, в основном использовались обеими сторонами в качестве пропагандистской трибуны.

На деле мировое управление в те годы обеспечивалось в первую очередь военными механизмами биполярного мира, устойчивость которого была основана на модели взаимного ядерного сдерживания. Поддерживаемый в 70–80-е годы ХХ века военно-стратегический паритет между двумя сверхдержавами сначала понимался как количественное равенство в области СНВ, а затем как примерное равенство боевых возможностей ядерных сил сторон в различных видах боевых действий. Все мыслимые и немыслимые потенциалы гарантированного уничтожения были при этом многократно превзойдены. Таковы были жесткие правила игры биполярного мира, в котором СССР и США «сдерживали» друг друга, исходя из того, что другая сторона представляет собой «империю зла».

Биполярный - биполярные координаты - система координат, в которой каждая точка на плоскости определяется расстоянием ее от двух неподвижных точек – полюсов.

В этих условиях поддерживалась стратегическая стабильность и обеспечивалась относительная управляемость международными процессами. Этой крайне опасной модели мирового управления – через балансирование на грани ядерной катастрофы – отвечал и сложившийся к середине 70-х годов ХХ в. режим контроля над ядерными вооружениями. Его символом стал Договор по ПРО 1972 года, который ограничил системы противоракетной обороны сторон чисто символическим количеством противоракет и фактически обнажил СССР и США для ответного удара. Таким образом Договор по существу узаконил ситуацию взаимного ядерного сдерживания через угрозу гарантированного уничтожения агрессора в ответном ударе.

Двигаться в направлении концептуального переосмысления этой модели мирового управления СССР и США начали в конце 80-х годов. Советский Союз выдвинул тогда программу поэтапной ликвидации ядерного оружия к 2000-му году. Руководство США того времени, включая президента Дж. Буша-старшего, впервые за послевоенный период выразило готовность вывести отношения Восток – Запад «за пределы сдерживания». Следует заметить, что эта концепция, в которой сдерживание первоначально трактовалось американцами как сдерживание социализма или советского экспансионизма (containment), а в последующем стало ею применяться и в отношении ядерного сдерживания (deterrence), представляла собой нечто качественно новое во внешнеполитическом мышлении США, которое раньше фактически никогда не выходило за рамки сугубо военно-силовых геополитических и эгоцентричных подходов.

Концепция - умственное построение, система воззрения о каком-либо предмете.

В сущности именно тогда произошли серьезные изменения в подходах сторон к обеспечению безопасности, значение которых трудно переоценить. Они впервые признали, что международные отношения в перспективе могут строиться на принципиально иной основе, неужели угроза взаимного уничтожения. Это открыло не только перспективу радикального сокращения ядерных арсеналов (СНВ-1 и СНВ-2), но и возможность начать поиск общих концептуальных подходов в движении к качественно новому состоянию мира, безопасность которого была бы основана не на гарантированной угрозе взаимного уничтожения, а на гарантированном отсутствии угрозы войны как таковой.

Продвижение (в 80-90-е годы) через двусторонние и многосторонние контролируемые соглашения к новым, определяемым уровнем минимального ядерного сдерживания, количественно-качественным параметрам ядерных потенциалов способствовало не только преодолению конфронтационных подходов, характеризовавших международную обстановку ранее, но и глубокой и необратимой перестройке международных отношений на качественно иной основе, зарождению по существу новых структурных элементов механизма взаимной безопасности и необходимых гарантий его эффективного функционирования.

Далее, однако, образы мирового управления сторон стали радикально расходиться. Генеральный секретарь ЦК КПСС, затем Президент СССР М.С. Горбачев провозгласил общечеловеческие ценности, концепции общеевропейского дома, безъядерного и даже «ненасильственного мира», т.е. по существу «бесполярную» модель международных отношений. Это была своего рода «неомондиалистская» модель мирового управления, основанная на совместном лидерстве СССР и США.

Неомондиалистский - Мондиализм - движение за объединение мира и его отдельных регионов на федеративной основе с общим и всемирным правительством. Фр. Mondial - мировой, всемирный. Приставка нео - (от греч. néos - новый), в сложных словах означает "ново...", "новый", например, неоколониализм.

Возможно, эти представления были наивными. Однако можно с уверенностью утверждать следующее: советское руководство того времени было в этом искренне убеждено. Во всяком случае, нет сомнений в искренности М.С. Горбачева. То же самое можно сказать и о творцах тогдашней советской внешней политики того времени. Лишь впоследствии все убедились в том, что эти представления были связаны с эйфорией и завышенными ожиданиями в отношении политики Запада. Однако именно в условиях такого рода «романизма» с советской стороны стали возможны такие решения, как Договор о ракетах средней и меньшей дальности, договоры СНВ-1 и СНВ-2, Договор ОВСЕ, «Соглашение «2 + 4», закрепляющее объединение Германии, наконец, односторонний вывод советских войск из стран Восточной Европы и ликвидация Организации Варшавского Договора.

Не подлежит сомнению, что к этому времени вывод советских войск из стран Центральной и Восточной Европы был так или иначе неизбежен, и он отвечал национальным интересам страны. Так же неминуемы были и распад ОВД, и объединение Германии. Другое дело, что в это время сохранялись все предпосылки и возможности решить эти вопросы при должном учете национальных интересов, в частности, юридически оформив обязательства Запада не нарушать в Европе геополитический статус-кво, в том числе и путем расширения НАТО на Восток. И Запад, следует признать с полной определенностью, был тогда к этому готов. Ведь в конце 80-х ХХ в. никому не виделась возможность вступления в альянс Чехии, Польши и Венгрии, не говоря уже о странах Балтии.

Статус-кво (лат. status quo, буквально - положение, в котором) - в международном праве термин, применяемый для обозначения какого-либо существующего или существовавшего на определенный момент фактического или правового положения, о восстановлении или сохранении которого идёт речь. В международной правовой практике употребляется также термин "status quo ante bellum" - положение, существовавшее перед началом войны.

В это время руководство бывшего СССР предлагало миру новую концепцию геополитики, основанную на всеобщей гармонии и сотрудничестве. Оно пропагандировало идеи «многообразного, но взаимозависимого» мира, инициативы по одновременному роспуску военно-политических блоков, программы ликвидации ядерного оружия и других средств массового поражения. Одновременно СССР активно продвигал концепцию «всеобъемлющей системы международной безопасности» с опорой на «обновленную» ООН.

Западные политики на словах поддерживали эти инициативы, но на деле участвовать в создании «бесполярной» геополитический модели мира не стали. Через некоторое время стало очевидно, что международные отношения в действительности эволюционируют в сторону однополюсной картины мира (с элементами полицентризма).

Дальнейшее, фантастическое по масштабам, геополитическое отступление, осуществленное новой Россией в 1991–1995 гг. в духе «позднего» СССР без всякого ощутимого принуждения со стороны Запада, было основано на ложном представлении о возможности незамедлительной интеграции новой «неимперской» России в евроатлантическое сообщество, минуя прежние геополитические рубежи – страны ЦВЕ, Балтии, Украину, Молдавию, Белоруссию. При этом новое руководство России, выступая за активное развитие связей с Западом, никак не связывало этот курс с вопросами «победы» или «поражения». Наоборот, считалось, что свержение коммунистического режима даже ценой распада Советского Союза создало абсолютно беспрецедентные условия для партнерства между Западом и Россией, и что России будут даны кредиты, сопоставимые с кредитами, направленными в Японию и Германию после Второй мировой войны по плану Маршалла. Именно этим объясняются утверждения того времени о том, что у России нет каких-либо интересов, отличных от интересов западных партнеров, что у России вообще нет никаких противников и проч.

В России рассуждали примерно так. Страны Запада образовали единую мировую экономическую систему на основе взаимопроникновения национальных экономик и образования единого мирового рынка. Они же внедрили в цивилизацию универсальные нормы и принципы демократии, гуманизма и социального прогресса. Россия должна стать частью этой общности – и чем раньше, тем лучше.

На Западе этот курс был воспринят и интерпретирован как свидетельство очевидной слабости, как признание Россией «поражения» в «холодной войне». Там возникла идея «нового сдерживания» России, в том числе и посредством экспансии НАТО на Восток. Запад, таким образом, проявил жесткий прагматизм (отрицание необходимости познания объективных законов действительности и признание истинным лишь того, что дает практически полезные результаты) и поспешил закрепить уступки России в качестве своих геополитических приобретений. Вместо обещанного вхождения в так называемое «цивилизованное сообщество демократических стран», Россию стали бесцеремонно вытеснять с морей и других жизненно важных для нее геополитических рубежей. В 1996–1997 гг., казалось бы, навсегда разрушенная Берлинская стена вдруг переместилась к границам Московского царства. Итог подвел бывший посол США в Москве Томас Пикеринг: «Со строго геополитической точки зрения, распад Советского Союза явился концом продолжавшегося триста лет стратегического территориального продвижения Санкт-Петербурга и Москвы. Современная Россия отодвинулась на север и восток и стала более отдаленной от Западной Европы и Ближнего Востока, чем это было в XVII веке». Запоздалые заявления МИД РФ в 1993–1994 гг. о том, что Россия считает зонами своих жизненно важных интересов всю территорию СНГ, были квалифицированы как «имперские амбиции».

Для быстрой интеграции постсоветских и постсоциалистических стран в мировое экономическое пространство Запада, как, впрочем, было ясно с самого начала, требовались существенные инвестиции капитала, на которые Запад не пошел. Как показал опыт объединенной Германии, расходы на подключение к процессам экономической интеграции даже относительно развитой посткоммунистической страны (ГДР) настолько велики, что перевод всего бывшего восточного блока (включая страны СНГ) на западную экономическую модель оказался невозможным.

Таким образом, если Россия в конце 80-х годов и в самом деле сделала очень крупные шаги в направлении Запада (напомним еще раз: вывод войск из Восточной Европы, ликвидация ОВД, объединение Германии, односторонние сокращения тактического ядерного оружия, прекращение ряда военных программ, не говоря о «роспуске» СССР, были предприняты Россией исключительно добровольно, без всякого давления извне), то последний их использовал в своих политических целях. И пока Россия «упивалась» «новым мышлением», Запад сумел интерпретировать Парижскую хартию 1990 года, в которой содержится его обязательство вместе с Россией строить Большую Европу как геополитическую капитуляцию, как отказ России от идеи исторической преемственности и, следовательно, от исторических и послевоенных основ своей внешней политики, от традиционных сфер влияния.

К концу ХХ века вокруг России сжалось кольцо геополитических интересов, весьма далеких от постулатов «нового мышления». А носители этих интересов заговорили о своем «глобальном лидерстве» после «победы» в «холодной войне». Более того, в Североатлантическом альянсе сложился консенсус в отношении неизбежности принятия бывших советских союзников по Варшавскому Договору в НАТО, невзирая на возражения России. НАТО оказалась в центре формирующейся новой системы безопасности на европейском континенте.

Правда, Россия получила доступ во Всемирный банк, Международный валютный фонд, ГАТТ, «семерку» но играла там роль просителя, помощь которому фактически представлялась на тех же жестких условиях, что и странам третьего мира. Надежды на план Маршалла для России оказались иллюзорными. Вопреки усилиям российских дипломатов, западная помощь Москве имела скорее символический, характер.

В 1994 году наконец-то прекратил свое существование КОКОМ – главный орган по осуществлению экономической блокады Советского Союза на протяжении последних четырех десятилетий. Но дискриминационные механизмы сохранились на национальном уровне. После того как Россия выполнила целый набор условий, связанных с гармонизацией ее национальной системы экспортного контроля с международными стандартами, стали выдвигаться новые предварительные условия участия в новом органе России, в частности, отказ от сотрудничества «с неугодными» Западу странами (Иран).

Как ни печально, но картина вырисовывалась следующая. Пока Россия занималась «демонтажем» советской «имперской» внешней политики, ей пели дифирамбы и намекали на скорую и полную интеграцию в мировое и европейское сообщество. Как только демонтировать стало нечего и понадобилось «монтировать» новую внешнюю политику новой России, «шлагбаум был опущен перед самым ее носом». Ей же было предложено спокойно наблюдать, как интегрируются заботливо пропущенные вперед ее бывшие союзники.

Таким образом, «новое мышление», концепция «нового мондиализма» столкнулись с жестким прагматизмом Запада, который, как быстро выяснилось, не разделял образы мирового управления, основанного на «общечеловеческих ценностях» и представлениях о движении мира к «бесполярной модели». Вместо этого Запад сделал ставку на закрепление советских, а затем и российских геополитических потерь в качестве своих геополитических приобретений. А на постсоветском пространстве был взят курс на «геополитический плюрализм».

Плюрализм - философское мировоззрение, принимающее не единое начало, а множество самостоятельных сущностей: или материальных (атомизм), или духовных ("монады" Лейбница, "реальности" Гербарта и др.).

Представление о полной и безоговорочной «победе» Запада в «холодной войне» относится к числу основополагающих мифов современного западного сознания, которые подрывают перспективы партнерства с Россией и формирование общего образа мирового управления в XXI веке. В связи с этим на нем стоит остановиться подробнее.

Этот тезис записан в главных правительственных документах США, включая ежегодно выпускаемую «Стратегию национальной безопасности». Он используется и для внутреннего использования – с целью мобилизации американцев на «руководящую роль» в мире. О «победе» США неустанно твердят Г. Киссинджер и З. Бжезинский. Президенты США широко используют тезис о «победе» в «холодной войне» в качестве своей предвыборной риторики. В наиболее наглой форме его сформулировал американский Фонд наследия в меморандуме «Америка в безопасном мире»: «Крах советской империи и мирового коммунизма – это победа Америки, подобных которой в мировой истории немного» .

Удивительно, впрочем, другое: этот миф, изрядно навредивший российско-американским отношениям, стал также мифом сознания не только известных «конспирологов», склонных во всех наших неудачах усматривать вмешательство внешних сил, но и наиболее радикальной части отечественных демократов, которые вовсе не отрицают «поражения» России и не скрывают своей радости по этому поводу, равно как и своего содействия ему. С «поражением» готовы согласиться и некоторые политологи, относящие себя к политическому центру. Например, М. Делягин пишет: «России пора осознать то, что давно понял мир: «холодная война» завершилась победой США. Победа демократических сил России в их внутреннем гражданском противостоянии с тоталитаризмом на внешнеполитической арене означала общенациональное поражение, завершившееся уничтожением побежденного государства – СССР» .

С другой стороны, в российской политической элите – причем как демократического, так и коммунистического толка – наметилась тенденция полного отрицания внешнеполитических ошибок, совершенных советским, а затем российским руководством в конце 80-х – начале 90-х годов. Природу этого явления, на наш взгляд, верно подметил Е. Кожокин: «"Демократам" гораздо комфортнее делать вид, что Запад никогда не вел целенаправленной борьбы против нашей исчезнувшей Родины – СССР, что только собственными усилиями мы разрушили "империю зла". "Коммунистам" не хочется признавать ответственность КПСС за столь неэффективное, нерациональное управление страной, которое и обусловило в конечном счете ее поражение в глобальном противоборстве» .

Настала пора дать взвешенную оценку итогов «холодной войны». Ибо неправильные на этот счет представления, всевозможные мифы, с одной стороны, деморализуют наш народ, создают у него чувство уязвленного самолюбия, усугубляют национальный комплекс неполноценности, а с другой – в силу первого обстоятельства – способны дать агрессивные «выбросы» негативной национальной энергии. И то, и другое крайне опасно и для России, и для мирового сообщества.

Начнем с того, что если кто и «проиграл» «холодную войну», то уж во всяком случае не Российская Федерация, выделившаяся в 1991 году из состава СССР. Строго говоря, Российская Федерация «воевала» против СССР на стороне Запада. Это уже потом, после распада СССР (когда «Россия вышла из России»), национальная элита, которая «целила в коммунизм, а попала в Россию», видя бесцеремонное поведение Запада, засомневалась в правильности «антисоветской» линии (оказавшейся антироссийской). В конце же 80-х – начале 90-х годов эта элита «с визгом и улюлюканием топтала тело» СССР, не понимая, что «топчет» национальное «тело» России.

Участия Запада, и прежде всего США, в развале СССР отрицать, разумеется, нельзя. Однако те сложнейшие внутренние, поистине тектонические, процессы, которые переживал СССР в 80-е и переживала Россия в 90-е годы ХХ в., порождены, несомненно, в основном внутренними, а не внешними причинами. Верх глупости и самонадеянности записывать все эти процессы себе в «победу», как это делают американцы.

Историческая правда состоит в том, что советская коммунистическая система, накопив внутренние противоречия, распалась, взорвалась изнутри. Можно, конечно, допустить, что Запад более успешно вел идеологическую борьбу (или, если угодно, «психологическую» войну). Вероятно, следует признать и то, что ЦРУ «переиграло» КГБ (во всяком случае факт сокрушительного поражения советских спецслужб признают сами их представители). И все же распад советской системы, коммунистического режима (но не Большой России) – процесс прежде всего внутренний, естественный и неизбежный, поскольку и система, и режим оказались основанными на шатком фундаменте. И уж если кто и одержал над ними победу, так это сама Россия, которая нашла в себе силы сбросить с себя коммунистическую лжерелигию.

Другой вопрос, что историческая трансформация страны от тоталитаризма к свободной и демократической модели развития, от административно-командной системы к рыночной экономике и правовому государству, от закрытого к открытом обществу (трансформация, заметим, которая еще далека от завершения) могла быть проведена и без распада СССР, если бы не целый ряд грубейших стратегических просчетов, допущенных правящей элитой позднего Советского Союза. Большую долю вины здесь несет и национальная элита в целом. В этом – и только в этом – смысле можно и нужно говорить об общенациональном поражении страны. Особенно, если исходить из того, что Российская Федерация – это не бог знает откуда взявшееся государство, а историческая преемница Российской Империи и СССР. В этом же смысле можно, вероятно, говорить о смысловом поражении Большой России: ее национальная элита в результате внутренней трансформации оказалась полностью деморализованной и расколотой, не способной осуществить конструктивное обновление национальных ценностей и идеалов, создать жизнеспособную стратегию развития страны, выработать такие «нейтрализаторы и иммунные идеологические механизмы», которые свели бы на нет негативные разрушительные последствия неизбежного краха коммунистического режима.

Все это, однако, не дает оснований говорить о тотальном «поражении» России в «холодной войне» и безоговорочной «победе» США. Окончание «холодной войны» вообще невозможно расценивать в категориях «проигрыша» и «выигрыша», поскольку это была война позиционная и идеологическая, она, собственно говоря, не велась за геополитические приобретения. Это было состязание двух идеологий, двух образов жизни, которое на поверхности выглядело как историческое соревнование экономик или гонка вооружений. Но не западный образ жизни – хотя недооценивать его влияния нельзя – и уж тем более не военная машина НАТО – победили в этой войне.

К этому следует добавить, что ни один из документов начала 90-х годов не говорит о «поражении» или «капитуляции» России – будь то Договор ОВСЕ, договоренности по формуле «2+4» или Парижская Хартия 1990 г. Напротив, эти документы фиксируют обязательство всех

стран ОБСЕ строить единую Большую Европу без разделительных линий на основах абсолютно равноправного партнерства .

Запад истолковал крушение СССР именно как тотальное «поражение» России. Это потребовалось ему для того, чтобы пересмотреть в свою пользу ялтинско-потсдамский мировой порядок, т.е. итоги Второй мировой войны, которую Россия бесспорно выиграла. При этом характерно, что и после победы демократии за Россией стали закреплять титул «ядра империи зла», доказывая, что она поменяла лишь вывеску, но не суть. Иными словами, вектор ненависти к коммунизму, к советской системе (за неимением таковых) теперь уже откровенно обращается против самой России. Идеологема «советофобии» вербальным путем была трансформирована в идеологему «русофобии».

Эта незатейливая идеологическая операция лишь укрепила уверенность в том, что «благородная» борьба Запада с советским коммунизмом была лишь «фиговым листом», которым на самом деле прикрывалась подлинная война с исторической Россией. И если крушение тоталитаризма хотят истолковать как торжественную «капитуляцию» тысячелетней русской цивилизации перед западными либеральными ценностями, то вся история отношений Запада и России в ХХ веке была ничем иным, как имитацией борьбы с большевизмом. А главным смыслом и главной целью политики Запада на самом деле было расчленение территории исторической России. И для ее достижения бессовестно и цинично использовались периоды наибольшей слабости страны, равно как и антинациональная российская элита. Сначала это сделали в 1917 году с помощью большевиков. Потом, когда Россия вернула себе статус великой державы, это пытались сделать в 1941 году с помощью Гитлера. В 1991 году это сделали с помощью технологий «холодной войны» при опоре на российских «демократов».

Оборотной стороной признания тотального «поражения» в «холодной войне» является самопризнание Россией «империей зла» или – в более «мягком», но более унизительном варианте – неким уродливым отклонением от «общего мирового пути». И потому – неудачницей мировой истории. Это, в свою очередь, ведет к смысловому подчинению Западу, ценности которого получают статус «общечеловеческих». Отсюда – один шаг до признания себя «лишней страной» (выражение З. Бжезинского) и самоуничтожения.

Есть, впрочем, одна положительная сторона мифа о «поражении». Он способствует росту национального самосознания, и, следовательно, возвращению России ее собственной идентичности, казалось бы навеки потерянной и растворенной в советском периоде русской истории. (Растущая, резко выраженная американофобия – негативный побочный продукт этой, несомненно, совершенно здоровой общенациональной реакции на открытое торжество «победителя». К тому же, как это вообще свойственно традиционному русскому сознанию, адресуется она не народу и даже не стране, но конкретной форме проявления данной страны).

И чем сильнее напор «победителя» – тем быстрее идет этот процесс. С этой точки зрения американцы совершают величайшее благо для России, поскольку они тем самым признают, что Российская Федерация – это не какая-то новая страна, а преемница Российской Империи и Советского Союза. Она несет историческую ответственность за злодеяния царизма и коммунистических вождей. Это ее карма. Но при этом она отвечает и за свое будущее в качестве Большой России, а, следовательно, и за будущее всего мира.

Следует, однако, сразу оговориться, что эта тенденция небезопасна, поскольку она может разбудить крайние формы русского национализма. Очевидные попытки во что бы то ни стало закрепить итоги разрушения российской государственности под предлогом «закономерного» краха «тоталитарного СССР» в конечном счете могут привести к выводу о том, что без прямого и недвусмысленного восстановления исторического правопреемства невозможно устранить саму основу нынешнего состояния русских как «расчлененного» народа.

Так что вряд ли США стоит прорабатывать тезис о своей «победе» в «холодной войне». Это не в их собственных интересах. В «холодной войне», во всяком случае, в долгосрочном плане и в самом деле нет и не может быть «победителей» и «побежденных». Можно, вероятно, лишь сказать, что ПОКА именно Россия платит самую высокую цену за окончание «холодной войны», хотя по всем прикидкам именно она и должна была оказаться в наибольшем выигрыше от этого. Сказанное не означает, что и другая сторона в не очень далеком будущем не заплатит за это свою цену. Во всяком случае, если судить по последней статье С. Хантингтона «Эрозия национального интереса США» , это будущее, действительно, не за горами. Таков злосчастный удел «победителя». Н. Бердяев когда-то говорил: «Не горе побежденным, горе победителям». Потому что они упускают тот момент, когда надо остановиться и сказать себе: «хватит». Они упускают момент самоограничения, им трудно мобилизовать реакцию самоограничения, их охватывает эйфория от «побед», от чувства силы, от «игры мускулами». Эстетизация силы – огромный соблазн «победителя». И чем больше американцы сегодня утверждают моноцентричную модель, чем больше они настаивают на ней, чем больше их охватывает азарт «победителя» в «холодной войне», тем более серьезные вызовы встретит Америка в XXI веке. Реакция не только России, но и других стран не заставит себя ждать, и она будет тем более острой и тем менее предсказуемой, чем более бесцеремонно и догматически ведет себя нынешний «победитель».

В настоящее время, когда романтические иллюзии в отношении политики Запада развеялись, подходы сторон относительно устройства международных отношений в ХХI веке и модели управления им значительно сблизились. Как мы уже говорили выше, и Россия, и Запад перешли в этом вопросе на общий язык, который, вероятно, можно назвать языком политического прагматизма.

И на Западе, и в России сейчас понимают, что единый образ мирового управления связан в первую очередь с существованием и функционированием национальных государств – что бы в настоящий момент ни говорилось о глобализации. Соответственно, становление новой модели мирового управления связано в первую очередь с гармонизацией национальных интересов этих государств . Национальные интересы – глубоко осознанные и четко сформулированные – могут быть прочным «строительным материалом» для партнерства, а, следовательно, и для любой жизнеспособной модели мирового управления. Только на основе баланса национальных интересов, их взаимного учета и взаимного уважения может возникнуть юридически оформленная и жизнеспособная система партнерских связей, материализованная в плодотворное сотрудничество по широкому кругу фундаментальных проблем международных отношений. Отсюда вывод: образ мирового управления – это поиск эффективных механизмов гармонизации национальных интересов.

Как следует из первой главы, национальные внешнеполитические интересы России связаны с решением двух фундаментальных задач:

– обеспечение национальной и международной безопасности в широком смысле слова, включая противодействие новым вызовам и угрозам: международному терроризму, распространению оружия массового поражения, обычного оружия и технологий двойного назначения, распространению наркотиков, противодействие экологической угрозе и проч.;

– интеграция в мировое экономическое, политическое, правовое и технологическое пространство в качестве равноправного партнера.

Интеграция (от лат. – восстановление, восполнение) – 1) понятие, обозначающее состояние связанности отдельных дифференцированных частей и функций системы, организма в целое, а также процесс, ведущий к такому состоянию; 2) процесс сближения и связи наук, происходящий наряду с процессами их дифференциации.

Эти интересы, как вполне очевидно, ни в коей мере не противоречат интересам других членов международного сообщества. Напротив, они полностью им отвечают. На основе их учета и уважения со стороны других стран может быть выстроена модель мирового управления ХХI века. Первая задача, связанная с реализацией национальных интересов и России, и всех других стран мира может быть решена через механизмы ООН, ОБСЕ, СНГ, а также партнерских отношений с НАТО. Вторая – через международные экономические и финансовые организации, такие как: «восьмерка», Европейский Союз, МВФ, ВТО, Лондонский и Парижский клубы, Совет Европы и др.

Хотя в современном мире явно обозначилась тенденция к полицентризму, в мировой политике, в том числе и под воздействием геоэкономических процессов, формируется не классический многополярный мир, а, скорее, многоуровневая высокоподвижная международная и межгосударственная система, в которой на первый план выдвигаются глобальные экономические проблемы, требующие многосторонних решений и новых международных институтов. В такой системе выигрывают те государства, которые способны быстро адаптироваться к ее требованиям и стремительным изменениям, интегрироваться в нее в соответствии с новыми правилами игры, используя свои интеллектуальные, информационные и коммуникационные возможности.

Одновременно со стороны США проявляется тенденция к закреплению своего единоличного лидерства в мире, решению вопросов экономического противостояния с использованием военно-политических механизмов, односторонним действиям в кризисных ситуациях. Эта линия опасна прежде всего для самих США. Как показывает история, бремя единоличного лидерства не выдерживало еще ни одно государство. Глобализация мировой экономики уменьшает возможность использования экономического превосходства; ядерное доминирование уже не может быть переведено в политическое влияние; приоритет в области обычных вооружений будет все труднее использовать в политических целях, в том числе из-за относительной девальвации военной силы и уменьшения шансов на возникновение крупномасштабных конфликтов. Поэтому американский образ мирового управления, основанный на «единоличном лидерстве США» в XXI веке, не имеет шансов на успех.

Отсутствие действенных международных механизмов в области безопасности создает опасную ситуацию. Единоличный мировой лидер в своих действиях получает чрезмерную свободу, исходя только из своих национальных интересов и своего мнения о правильности таких действий. У США экономической и военной мощи для этого достаточно, а взятый курс на закрепление единоличного лидерства на мировой арене позволит и в дальнейшем сохранить такие возможности. На данном этапе объективно Россия заинтересована в сохранении возможностей США по выполнению роли мирового лидера и мирового полицейского. Однополярный мир - такое же временное и неустойчивое состояние, как и полицентричный мир, но он лучше хаоса. Каким станет в последующем двухполюсный мир, как единственно возможное устойчивое состояние саморазвивающейся системы мирового сообщества, определяется сегодня. Если США не будут иметь со стороны своих партнеров, к числу которых относится и Россия, здорового оппонирования своим действиям, часто приобретающих «ковбойский» характер, то весьма вероятно формирование двухполюсного мира на конфронтационной основе.

Такая возможность обусловлена теми противоречиями, которые начинают проявляться по мере развития объективно неизбежных процессов глобализации, которые сопровождаются резкой дифференциацией государств. Географически бедные и слабые государства располагаются преимущественно на юге и исповедуют ислам. Если раньше беднейшие страны в определенной степени консолидировались под «красным знаменем», ориентировались на Советский Союз, то сейчас проявляется тенденция их консолидации вокруг идеологических принципов экстремистских течений ислама, способствующих развитию структур международного терроризма. В том контексте вполне закономерно и проявление тенденции роста антиамериканских настроений. В них проявляется и неприятие западного образа жизни, культуры, и жесткой политики с позиции силы. Поэтому, далеко не случайно объектом варварского воздействия со стороны организаций международного терроризма были выбраны именно Соединенные Штаты. Продолжение со стороны США политики, опирающейся на право силы, а не на силу права, игнорирующей мнения и позиции других государств, применение политики двойных стандартов, нанесение в ходе военных действий ущерба гражданскому населению, чревато дальнейшим обострением противоречий и в конечном итоге может привести к становлению двухполюсной системы миропорядка на конфронтационной основе.

Консолидировать - консолидированный бюджет - в РФ - используемый для расчетов и анализа свод бюджетов нижестоящих территориальных уровней и бюджета соответствующего национально-государственного или административно-территориального образования.

Ислам – араб., буквально - покорность, предание себя (воле Божьей), одна из наиболее распространённых религий в мире. Общая численность мусульман в мире составляет около 500 млн чел.

При всей критике в адрес Организации Объединенных Наций (ООН) она остается единственной уникальной и универсальной организацией мирового сообщества. Более того, именно в условиях окончания конфронтации, перестав быть пропагандистской трибуной для двух сверхдержав, она может стать эффективным механизмом гармонизации национальных интересов в вопросах глобальной и региональной безопасности. ООН, несомненно, имеет потенциал для ответа на новые транснациональные вызовы и угрозы.

В период «холодной войны» ООН не смогла выполнить предназначавшейся ей роли «организатора мировой политики» в силу целого комплекса причин, главной из которых была конфронтация между Советским Союзом и Соединенными Штатами. Противостояние двух сверхдержав и возглавляемых ими военно-политических союзов во многом парализовало деятельность основных структур и институтов ООН, подчинило работу других органов идеологическим соображениям. Эффективность Организации Объединенных Наций отнюдь не соответствовала ожиданиям, которые возлагали на новую структуру ее создатели.

Конфронтация - (франц. confrontation, от лат. cum - вместе, против и frons, родительный падеж frontis - лоб, фронт), противоборство, противопоставление (социальных систем, классовых интересов, идейно-политических принципов и др.); столкновение.

В результате главные проблемы мировой политики решались преимущественно вне системы ООН, которая лишь регистрировала происходящие события или выступала как выразитель политической воли одной из соперничающих группировок. Добиваться консенсуса между постоянными членами Совета Безопасности ООН удавалось в большинстве случаев лишь по относительно второстепенным вопросам, поэтому ООН часто выступала в виде некоего «наименьшего общего знаменателя» мировой политики. Сама возможность существования эффективной универсальной международной организации в расколотом мире подвергалась закономерным сомнениям.

Кроме того, уже в 50-е и 60-е годы, а особенно в последние десятилетия прошлого столетия стало очевидным, что основатели ООН, как большинство политиков и генералов вообще, готовились к прошедшей войне, а не к будущим конфликтам; их представления о наиболее вероятных угрозах миру и стабильности оказались, как минимум, неполными. При создании ООН и ее институтов никто не задумывался о перспективе деколонизации, о значении экологии в международных отношениях, о возможности многомиллионных стихийных межконтинентальных миграций, о соотношении места государств и негосударственных участников мировой политики, о противодействии международному терроризму, наркоторговле и т.п.

Увеличение числа государств-членов ООН более чем в три раза означало не только усложнение процесса принятия решений и «разбухание» бюрократического аппарата Организации. Новые члены, составившие большинство в ООН, имели свои представления о ее приоритетах, об оптимальной роли в мировой политике в целом (например, для многих из них вопросы экономического развития оказались гораздо более важными, чем проблемы международной безопасности). К началу нынешнего десятилетия архаичный характер многих процедур, традиций и принципов ООН бросался в глаза любому объективному наблюдателю; сам Устав ООН все больше утрачивал связь как с реальностями международных отношений конца ХХ века, так и с рутинной деятельностью органов ООН. Казалось, достаточно лишь одного мощного толчка извне, чтобы начать цепную реакцию неизбежных перемен в Объединенных Нациях.

Наконец, с самого начала концепция Объединенных Наций содержала непримиримое противоречие. С одной стороны, ООН претендовала на универсальный глобальный характер; с другой - она задумывалась и строилась как организация стран-победительниц во Второй мировой войне. Сам термин «Объединенные Нации», как известно, был заимствован из англо-американской Атлантической Хартии 1941 г. и подразумевал нации, объединенные для ведения войны, а не для сохранения мира. Ограничительная трактовка понятия объединенных наций нашла недвусмысленное отражение в Уставе ООН, а также в составе и полномочиях ее главных органов. И чем дальше уходила в прошлое Вторая мировая война, тем менее обоснованным представлялось разделение государств на победителей и побежденных с соответствующим разграничением их прав и обязанностей.

Окончание «холодной войны» породило многочисленные надежды на то, что операции ООН по поддержанию мира приобретут новые масштабы и значение. Успехи миротворческой деятельности Объединенных Наций в конце 80-х – начале 90-х гг. ХХ в. были действительно впечатляющими: прекращение ирано-иракской войны, урегулирование в Сальвадоре, содействие процессу деколонизации Намибии и выводу кубинских войск из Анголы и т.д. Складывалось впечатление, что ООН и дальше будет двигаться от успеха к успеху в различных регионах мира и что оставшиеся очаги напряженности (Афганистан, Шри-Ланка, Югославия и др.) удастся погасить за два-три года. Тем более что большинство региональных конфликтов нередко рассматривались как рудименты эпохи «холодной войны», обреченные самим ходом истории.

С другой стороны, после прекращения советско-американской конфронтации особенно рельефно выявились те недостатки Организации, которые ранее находились на втором плане – ее крайняя бюрократизация, некомпетентность многих чиновников, параллелизм в функциях многих структур, неясность перспектив реформы ООН и т.п. Если раньше эти и другие многочисленные проблемы можно было списать как неизбежные издержки «холодной войны», то на пороге ХХI века, как утверждали сторонники радикальных реформ, неспособность их решения может оказаться для ООН фатальной. Тем более что Организации Объединенных Наций приходится конкурировать с другими организациями и структурами (как региональными, так и функциональными), претендующими на то, чтобы осуществлять некоторые функции ООН лучше, чем сама ООН. Критики Объединенных Наций не без оснований утверждали, что большинство недостатков ООН, характерных для периода «холодной войны», с окончанием того периода не только не отошли в прошлое, но еще более усугубились. Аппарат ООН часто уподоблялся государственной бюрократии бывших социалистических стран – по своей инертности, «самодостаточности» и неспособности к обновлению.

Сегодня приходится констатировать, что пока все эти вопросы остаются без ответа. За годы после окончания «холодной войны» Организация Объединенных Наций не смогла найти новые организующие принципы для своей деятельности. Например, миротворческие операции ООН последних лет характеризуются бессистемностью и хаотичностью. Организация по-прежнему больше реагирует на кризисы, нежели предотвращает их. Кроме того, избирательный интерес ООН к конфликтам в различных регионах мира дает основания утверждать о наличии в ее деятельности двойных стандартов и даже расизма. То же можно сказать и о многих гуманитарных и социально-экономических программах ООН и ее специализированных органов. Все чаще звучит вопрос о том, существуют ли вообще какие-либо объективные критерии, предопределяющие активность ООН в одних случаях и полное отсутствие активности - в других.

Кроме того, расширение сферы ответственности ООН и увеличение масштаба ее операций резко обострили застарелый финансовый кризис Объединенных Наций. Расчеты на перераспределение ресурсов из военных бюджетов национальны государств в бюджет ООН оказались несостоятельными. Более того, некоторые крупные «доноры» Объединенных Наций, переключившись на решение внутренних проблем, начали сокращать свой финансовый вклад в деятельность Организации. По мнению сторонников перемен, реформы ООН неизбежны хотя бы потому, что без них теперь практически неизбежно ее окончательное банкротство.

Для России и государств СНГ большое значение имеет способность или неспособность ООН совместить проблемы безопасности и проблемы развития. Если раньше СССР в рамках системы ООН рассматривался почти исключительно как «страна-донор», то его наследники стали одними из самых активных и настойчивы претендентов на программы помощи со стороны Объединенных Наций.

Дискуссия о возможных реформах ООН, с точки зрения России и других бывших советских республик, сводится главным образом к тому, в какой мере эти реформы могут способствовать или противодействовать процессу интеграции государств Евразии в глобальную систему политических и экономически связей и насколько ООН вообще имеет отношение к данному процессу. Наиболее существенным аспектом проблемы сегодня остается возможность сколько-нибудь масштабной миротворческой деятельности ООН на территории бывшего СССР и в соседних государствах.

Для России крайне важен и еще один аспект реформы ООН. Проблема России заключается в том, как содействовать преобразованиям Объединенных Наций, минимизируя издержки эти преобразований для своего статуса в рамках Организации. С одной стороны, Россия не может и не должна являться главным препятствием на пути реформ, лидером консервативного блока в Совете Безопасности. С другой, - принимая во внимание нынешние экономические, финансовые и даже военные ресурсы Москвы, нельзя не признать, что привилегированный статус Российской Федерации в рамках ООН никак не соответствует ее изменившимся возможностям, а потому любое, сколько-нибудь существенное, реформирование Объединенных Наций должно, помимо всего прочего, заметно «урезать» роль России в ооновских структурах. Такая перспектива, разумеется, остается крайне непривлекательной для российского руководства, которое одновременно и хочет реформ, и боится их.

Из многочисленных задач, стоящих перед ООН, задача поддержания международного мира и стабильности была и остается основной. Ни экономическое развитие в глобальных масштабах, ни политическая демократия и права человека, а военная безопасность как определяющая концепция легла в основу Устава ООН и нашла отражение в структуре ее органов. Создание Организации Объединенных Наций с самого начала предполагало и создание материальных возможностей для того, чтобы Совет Безопасности мог использовать военную силу в целях обеспечения глобального мира и безопасности.

В Уставе ООН (статья 47) недвусмысленно указывается на необходимость формирования мощного военного потенциала, который управлялся бы непосредственно Советом Безопасности при содействии Военно-Штабного Комитета (состоящего из руководителей Генеральных штабов стран – постоянных членов Совета Безопасности). При этом именно на Совет Безопасности, а не на Генерального секретаря ООН или Генеральную Ассамблею возлагалась главная ответственность за выполнение данного положения Устава. На Военно-Штабной Комитет возлагалась и задача координации деятельности ООН с работой региональных организаций коллективной безопасности и военно-политических союзов, для этого предполагалось создать региональные подкомитеты ВШК.

Военно-Штабной Комитет был создан, и формально он продолжает функционировать, собираясь на ежемесячные заседания. Однако на деле он оставался и остается одной из чисто протокольных структур, не обладающих никакой реальной властью. На протяжении всего периода как со стороны Советского Союза, так и со стороны западных держав неоднократно раздавались призывы активизировать Военно-Штабной Комитет, вернуться к первоначальным идеям о его функциях, но все эти призывы оставались более или менее риторическими (призывы возродить ВШК исходили главным образом от той стороны, которая в наименьшей степени была удовлетворена практикой миротворческой деятельности ООН; в 60-70-е гг. этой стороной чаще был Советский Союз).

Вместо постоянных вооруженных сил ООН на протяжении всего послевоенного периода неоднократно формировались временные, как правило немногочисленные воинские, контингенты для решения отдельных задач миротворческой деятельности (добавим, что эти воинские контингенты вообще не были предусмотрены в Уставе и существуют лишь благодаря сложившейся традиции ооновского миротворчества; неопределенность юридического оформления миротворческих операций ООН неоднократно порождала острые политические конфликты как внутри Совета Безопасности, так и вне его). Их функции сводились главным образом к «экзистенциальному сдерживанию», поскольку боевые возможности этих подразделений были весьма ограниченными.

Общеизвестно, что операция ООН в Корее стала возможной только потому, что Советский Союз временно приостановил свое участие в заседаниях Совета Безопасности в виде протеста против того, что ООН не отдавала китайское место в Совете коммунистическому режиму Пекина.

Опыт последних миротворческих операций ООН свидетельствует и о том, что наиболее успешными являются не многонациональные, а транснациональные операции, т.е. те, которые планируются и осуществляются одной ведущей державой при более или менее значительной поддержке других стран. Эту ведущую роль в последние годы в большинстве случаев играли Соединенные Штаты, на территории бывшего СССР единственным претендентом на такую роль является Россия. Опыт трех лет существования СНГ показал, что Россия еще в меньшей степени может рассчитывать на военно-техническую помощь со стороны своих партнеров на территории бывшего СССР, чем Соединенные Штаты – со стороны своих (например, во время войны в Персидском Заливе союзники США из числа развитых государств Запада и богатых арабских стран взяли на себя основное бремя финансирования боевых операций коалиции; в зоне СНГ у России таких партнеров просто нет. Единственной попыткой осуществить «коллективную» акцию по поддержанию мира на территории СНГ можно считать операции на таджикско-афганской границе; однако участие в этих операциях сил Киргизии, Узбекистана и Казахстана по своим относительным масштабам значительно уступает вкладу союзников США в операцию «Буря в пустыне»).

Расширение миротворческой деятельности ООН, участие этой организации в урегулировании конфликтов закономерно поставили вопрос о новом международно-правовом оформлении этой деятельности. Традиционно считалось, что главная задача ООН и, в частности, Совета Безопасности в военно-политической сфере – предотвращение и урегулирование межгосударственных конфликтов. Создатели ООН в 1945 г. исходили из того, что именно межгосударственные конфликты представляют собой наибольшую угрозу международной безопасности; это мнение сохранилось до последнего времени. Но если говорить о бывшем СССР, основная часть проблем возникает внутри отдельных республик, а не в отношения между ними. Даже межгосударственные конфликты, по всей видимости, будут иметь очень значительный внутренний компонент (война Армении и Азербайджана в большой степени генерируется проблемой Нагорного Карабаха, которая, по крайней мере, юридически не является вопросом межгосударственных отношений).

Мировая политика конца ХХ – начала ХХI века вообще будет, по всей видимости, характеризоваться в большей мере внутренними потрясениями, гражданскими войнами и социальными катаклизмами в отдельных странах, нежели война между ними. Эта новая тенденция получила признание очень многих западных специалистов, придерживающихся различных политических ориентаций.

Такая перспектива способна породить новые проблемы в деятельности Объединенных Наций. Многие из новых государств будут препятствовать миротворческим акциям ООН на своей территории, расценивая такую деятельность как вмешательство в их внутренние дела. Великобритания, например, упорно отказывается от любых услуг ООН и СБСЕ по урегулированию проблемы Северной Ирландии; Ирак интерпретировал меры ООН по защите курдского населения на своей территории как вмешательство во внутренние дела суверенного государства. Представляется вероятным, что Молдова в некоторых обстоятельствах не примет посредничества ООН в Приднестровье, а Грузия – в Абхазии (или, что более вероятно, не примут не устраивающих их предложений со стороны ООН). В равной степени и Россия вряд ли согласится на посредничество ООН в вопросах, которые она относит к своей внутренней компетенции (чеченская проблема).

«Право на интервенцию» со стороны международного сообщества или, если ставить вопрос шире, право международного сообщества вмешиваться во внутренние дела отдельных государств – пусть даже и в исключительных случаях – в настоящее время зафиксировано скорее в политических декларациях, чем в каких-либо международно-правовых документах. Однако практическая деятельность ООН в последние годы наглядно демонстрирует условность традиционной концепции суверенитета. Оказание гуманитарной помощи под флагом ООН, с чего, как правило, начинались операции Объединенных Наций в «горячих точках», никогда не считалось нарушением национального суверенитета.

Однако в большинстве случаев гуманитарная помощь ООН предоставлялась не всем противоборствующим сторонам, а лишь тем, кого в Объединенных Нациях считали жертвами (понятие мирного населения, которым часто руководствовались в распределении гуманитарной помощи, в условиях гражданской войны нередко оказывается абстракцией). Сами механизмы распределения помощи, равно как и география ее распределения, отражали избирательный подход ООН к сторонам конфликта. Но, как несложно догадаться, оказание гуманитарной помощи на избирательной основе способно изменить весь ход гражданского конфликта, изменить соотношение сил в стране-объекте.

Кроме того, организация доставки и распределения гуманитарной помощи требует военного прикрытия, а отражение попыток ее расхищения предполагает готовность к ведению боевых действий. Возникает необходимость обеспечения эскалационного доминирования на каждом этапе конфликта, что требует все новых и новых контингентов войск. Таким образом, начавшись как операции по оказанию гуманитарной помощи, действия ООН приобретают характер масштабной вооруженной интервенции. Во всяком случае, именно по тому сценарию развивались события в Боснии и Сомали в 1992–1993 гг.

Даже военная победа сил ООН над одной (или всеми) из противоборствующих сторон не будет означать прекращения вмешательства. Следующим логическим шагом должна стать организация свободных выборов, разработка конституции, осуществление комплекса образовательных и просветительских мероприятий для предотвращения возобновления гражданской войны. Отказ от этих и подобных им мер неизбежно сделает военные успехи сил ООН эфемерными, а, возможно, и контрпродуктивными. Насколько новая, более ограниченная концепция суверенитета будет приемлема для государств, где национализм пока остается господствующей политической силой, сказать трудно. Во всяком случае, легких решений эта проблема не имеет.

Обычно выдвигаются следующие предварительные условия для интервенции:

– угроза интернационализации внутреннего конфликта, возможность вовлечения в него соседних государств и ревизии границ – например, случаи вовлечения ООН в конфликты в Афганистане и Камбодже;

– массовая гибель гражданского населения, потоки беженцев из зоны конфликта – Камбоджа и особенно преследование курдов в северном Ираке;

– угроза голода, эпидемий, крупномасштабных экологических катастроф – Сомали и Ангола;

– угроза демократическим нормам и правам человека на данной территории – Гаити;

– угроза распространения ядерного оружия или других типов оружия массового поражения – Ирак, потенциально Северная Корея.

Иногда к этому списку добавляют также угрозу терроризма, исходящего от данного государства или с его территории; необходимость обеспечения доступа к жизненно важным для мировой экономики национальных меньшинств на самоопределение вплоть до отделения; необходимость ограничения торговли оружием и т.д. Нетрудно предсказать, что в ряде конфликтных регионов на территории бывшего СССР (Кавказ, Таджикистан, Приднестровье) одно или несколько вышеперечисленных условий будут присутствовать практически постоянно, что означает легитимизацию международного вмешательства в любой момент и в любой форме.

В последнее время предлагается существенно расширить спектр возможных миротворческих акций ООН с тем, чтобы давление на агрессора могло бы быть постепенным, и эскалационное доминирование сохранялось бы на каждой стадии конфликта. Как правило, обсуждаются пять различных уровней вовлеченности ООН.

1. Предотвращение кризиса, или превентивная дипломатия, (crisis prevention or preventive diplomacy), предполагающая главным образом посредничество или арбитраж, а также любые другие дипломатические усилия со стороны ООН, стимулирующие потенциально враждебные друг другу стороны к ведению переговоров и примирению.

Превентивный - (франц. préventif, лат. praevenio - опережаю, предупреждаю), предупреждающий, предохранительный, опережающий действия противной стороны.

2. Меры по поддержанию мира (peacekeeping), включающие традиционные действия ООН по разъединению противоборствующих сторон после заключения перемирия; операции, которые позитивно зарекомендовали себя на протяжении десятилетий на Ближнем Востоке, в Африке, Южной Азии и других регионах.

3. Оборонительные меры (protective security measures), означающие ведение преимущественно оборонительных операций, но таких, которые могут потребовать отхода от полного нейтралитета в конфликте. Например, речь может идти о создании зон безопасности для гражданского населения, о защите границ или об охране конвоев с гуманитарной помощью. На этом уровне возможны столкновения сил ООН с одной или несколькими противоборствующими сторонами (как это было в Сомали, Камбодже и бывшей Югославии).

4. Силовые миротворческие меры (peace enforcing), необходимые в случае недостаточности менее активные средств. Эти меры предполагают полный отказ от нейтралитета и прямую конфронтацию с теми участниками конфликта, которые не подчиняются решениям ООН и становятся главным препятствием для достижения мира. Исторически такие меры предпринимались коалициями во главе с Соединенными Штатами под эгидой ООН (Корея, Персидский залив). Однако ясно, что во многих случаях активное участие США может оказаться контрпродуктивным – например, в Латинской Америке. Поэтому ООН должна иметь в своем распоряжении больший набор возможных силовых мер с различными потенциальными участниками.

5. Меры по созданию предпосылок для мира (peacebuilding), предполагающие необходимые действия в условиях социального хаоса и распада государственности в той или иной стране. Такие меры по своему содержанию являются скорее полицейскими, нежели военными операциями. Они применяются по отношению к «неудавшимся» государствам и включают целый набор элементов от борьбы с преступностью до формирования гражданской администрации.

На протяжении последних лет среди различных форм воздействия на нарушителей международного мира и безопасности Совет Безопасности ООН все чаще использует экономические санкции. Только с 1990 г. санкции применялись в отношении Ирака, Югославии, Сомали, Либерии и Ливии. По мнению многих политиков и экспертов, экономические санкции – это самый удобный и дешевый способ воздействия на национальные государства со стороны мирового сообщества. Экономические санкции, как правило, не вызывают острых политических дискуссий, они не связаны с перспективой человеческих жертв, они не требуют немедленной мобилизации значительных материальных ресурсов (разумеется, в конечном счете цена введения санкций может оказаться весьма высокой, но издержки, как правило, растянуты во времени и распределяются весьма неравномерно между членами мирового сообщества).

Исторически спектр использовавшихся санкций был достаточно широким: санкции в отношении различных государств включали эмбарго на поставки вооружений, финансовое эмбарго, торговое эмбарго, эмбарго на поставки отдельных видов товаров, понижение в статусе или исключение из международных организаций, культурные и спортивные бойкоты, приостановление программ технической помощи, эмбарго на воздушное сообщение со страной-объектом, прекращение почтовой связи и иных коммуникаций со страной-объектом, проведение заочных международных судов над лидерами страны-объекта и т.д. Санкции принимались как на индивидуальной основе, так и коллективно; они оформлялись в виде международных соглашений или внутреннего законодательства. Оборотной стороной экономических санкций всегда оставалась экономическая помощь, привязанная к определенным политическим условиям; одни и те же решения могли интерпретироваться и как санкции, и как отказ от предоставления экономической или иной помощи.

Совет Безопасности чаще всего вводил всеобъемлющие санкции, включающие если не все, то, как минимум, большинство из вышеперечисленных компонентов (санкции против Ирака и Югославии). Подобную практику вряд ли можно считать правильной: она свидетельствует о неумении гибкого использования санкций, равно как и о неспособности Совета договориться об упреждающей реакции на ранних стадиях кризиса.

Представляется, уместно говорить по крайней мере о четырех целях, которые в явной или скрытой форме преследуются санкциями. Во-первых, изменение поведения страны-объекта (Югославия, Южная Африка). Во-вторых, локализация конфликта, предотвращение его горизонтальной и вертикальной эскалации (эмбарго на поставки вооружений в Сомали).

В-третьих, материальная подготовка для последующего военного вторжения (Ирак, Гаити) или, по крайней мере, демонстрация готовности мирового сообщества пойти на использование военной силы. В-четвертых, изменение правящего режима страны-объекта (Гаити).

Вопросы миротворческой деятельности ООН, использования экономических и иных санкций, в конечном счете, являются частью более общего вопроса о перспективах реформы Объединенных Наций. В принципиальном плане эффективность ООН – в том числе в урегулировании конфликтов и создании возможностей для интеграции России и других постсоветских государств Евразии в новую систему мировой политики – зависит прежде всего от способности этой организации к пересмотру своего Устава при сохранении принципов, на которых она была основана в 1945 г.

По всей видимости, реформы ООН должны начаться с более четкого определения полномочий Генерального секретаря. До нынешнего момента эти полномочия, объем и приоритеты деятельности Генерального секретаря достаточно произвольно определялись теми лицами, которые этот пост занимали. Одни из них делали больший акцент на адми¬нистративных функциях по руководству самой ООН и координации деятельности ее специализированных агентств, другие активнее занимались посредничеством в международных конфликтах, третьи уделяли основное внимание пропаганде идей ООН и мирового федерализма. Устав ООН характеризует Генерального секретаря как высшее административное лицо ООН, но статья 99, очерчивающая его полномочия, страдает отсутствием чет¬ких формулировок (это и понятно – конкретные функции Генерального секретаря стали предметом острой политической борьбы на конференции в Сан-Франциско, а статья 99 стала компромиссом между позицией СССР и предложениями США).

Важно также максимально ограничить число политических назначенцев среди бюрократов ООН среднего и низшего уровня. Хотя в процессе подбора высших чиновников политические соображения неизбежно будут учитываться, эта практика совершенно не обязательно должна распространяться на все категории служащих Объединенных Наций. Нынешняя система квот и разнарядок, когда каждая страна или группа стран стремятся во что бы то ни стало заполнить максимальное число доступных позиций на любом уровне, приводит к снижению профессионализма и формированию «национальных мафий» внутри аппарата Объединенных Наций. Квалификация, мобильность и работоспособность российских экспертов и специалистов во многих областях были бы гарантией того, что Россия не только бы не проиграла, но и существенно выиграла от отмены системы национальных квот.

В более широком плане принципиальным остается вопрос о соотношении полномочий Генерального секретаря и Совета Безопасности ООН. Как несложно догадаться, большинство предложений, исходящих от ооновской бюрократии, предполагают то или иное расширение функций Генерального секретаря за счет СБ. Например, предлагается «в целях повышения эффективности» передать контроль над Военно-Штабным Комитетом Секретариату, поручить Генеральному секретарю функции сбора и анализа разведывательной информации по поручению Совета Безопасности и т.п.

Разумеется, новые полномочия Генерального секретаря могли бы повысить если не эффективность, то, по крайней мере, оперативность работы ООН. Но без глубоких реформ самого Секретариата сосредоточение власти в руках одного человека на деле означало бы делегирование этой власти от Совета Безопасности к анонимной чиновничьей пирамиде ООН с плохо предсказуемыми последствиями такого шага.

Существенным преобразованиям должна подвергнуться и Генеральная Ассамблея ООН.

В настоящее время ее основная роль заключается в том, чтобы выражать мировое общественное мнение по различным вопросам в форме соответствующих резолюций, а также в том, чтобы способствовать неформальным дискуссиям руководителей государств и их министров иностранных дел. Сессии Генеральной Ассамблеи позволяют отдельным государствам привлекать внимание международного сообщества к забытым или замалчиваемым проблемам. Но способности Генеральной Ассамблеи принимать действенные решения сегодня крайне ограничены.

Большое внимание в плане реформы ООН уделяется перспективам развития Международного суда в Гааге. Согласно Уставу ООН (статьи 7 и 92), Международный суд является основным судебным органом ООН, наделенным полномочиями не только консультировать другие органы по правовым вопросам, но и решать споры между государствами. В последние годы количество споров, переданных на рассмотрение Международного суда, значительно выросло, однако в большинстве случаев речь идет об относительно несущественных территориальных спорах, касающихся преимущественно территориального шельфа (Сальвадор – Гондурас, Дания – Норвегия, Гвинея-Биссау – Сенегал, Катар – Бахрейн и т.д.).

Без сомнения, наиболее деликатным и сложным вопросом реформы Организации Объединенных Наций остается перспектива эволюции Совета Безопасности ООН. Совет является единственным органом ООН, решения которого обязательны для всех членов Организации (в соответствии со статьей 25 Устава ООН). Он действует от имени всех государств-членов (статья 23) и должен в максимальной степени учитывать их совокупное мнение. Между тем на протяжении всего времени существования ООН СБ оставался весьма элитарной структурой, к тому же мало склонной к каким бы то ни было изменениям в своей работе. Можно, конечно, утверждать, что подобный консерватизм СБ стал необходимым условием сохранения ООН в период «холодной войны», не позволив расколоть Организацию на противостоящие друг другу политические блоки. Тем не менее, чем дальше мир уходит от ялтинско-потсдамской системы, тем более архаичным выглядит СБ в его нынешнем виде.

Большинство существующих предложений реформирования Совета Безопасности ООН можно свести к двум группам: во-первых, различные идеи, касающиеся повышения эффективности работы Совета, и, во-вторых, предложения об изменении состава СБ.

Среди различных мер по «демократизации» процесса принятия решений в рамка СБ предлагаются, в частности, следующие:

– подключение к процессу принятия решений по миротворческим вопросам государств, выделяющих воинские контингенты для соответствующих операций;

– приглашение конфликтующих сторон для участия в заседаниях СБ;

– консультации с региональными организациями (как системами коллективной безопасности, так и военно-политическими союзами) по вопросам, затрагивающим тот или иной регион;

– проведение открытых заседаний СБ до принятия принципиально важных резолюций (по образцу открытых слушаний, проводящихся во многих парламентах мира);

– создание постоянных комитетов (предусмотренных статьей 29 Устава ООН) для подготовки рекомендаций по кризисным ситуациям;

– формализация консультаций между непостоянными членами СБ и странами их региона перед принятием важных решений;

– расширение практики неформальных консультаций между членами и не членами СБ;

– создание групп ad hoc для подготовки решений СБ в кризисных ситуациях.

Другим вопросом, от решения которого в значительной степени зависит эффективность работы СБ, остается вопрос об активизации Военно-Штабного Комитета (ВШК). Предложений на этот счет было выдвинуто очень много, особенно в последние годы. Они касаются и расширения ВШК (напомним, что сегодня в него входят только представители пяти постоянных членов СБ), и более четкого формулирования его функций (например, предлагается, чтобы ВШК определял стратегию вовлеченности ООН в те или иные конфликты, в то время как оперативный контроль над действиями сил ООН оставался бы в руках стран, выделяющих свои воинские контингенты).

Разумеется, из всех вопросов, связанных с реформами СБ, наибольшее внимание привлекает перспектива изменения численного состава Совета. Этот аспект преобразований стал предметом весьма оживленных дискуссий как в самой ООН, так и за ее пределами.

В целом можно констатировать наличие достаточно широкого консенсуса по вопросу о том, что в принципе состав Совета Безопасности ООН должен быть расширен. Во-первых, дополнительные члены СБ должны придать его решениям больше легитимности, поскольку в этих решениях позиции мирового сообщества будут представлены более полно. Во-вторых, более широкий состав Совета позволил бы сделать его решения более сбалансированными, избежать поспешности и ошибок, свойственных более узкой группе участников. В-третьих, новые члены Совета Безопасности могли бы привнести и дополнительные ресурсы для его эффективной деятельности – как финансовые, так и материально-технические. Наконец, расширение Совета Безопасности означало бы преодоление прошлого ООН как организации стран-победителей во Второй мировой войне, превращение ООН в действительно универсальную международную организацию.

Как известно, сегодня в состав СБ входят пять постоянных и десять непостоянных членов. Некоторые предложения предполагают расширение каждой категории (при возможном сохранении существующей пропорции между постоянными и непостоянными членами СБ). Однако большая часть предложений затрагивает и сами эти категории, предлагая либо модифицировать их, либо дополнить некоторыми другими. Среди таких предложений можно выделить следующие:

– введение категории «полупостоянных» членов СБ, представляющих регионы и сменяющихся на ротационной основе;

– введение категории «постоянных членов Совета Безопасности без права вето»;

– введение особой категории непостоянных членов, которым разрешается более продолжительное членство в СБ, чем на обычный срок в два года;

– введение категории «продленного членства» (extended membership) для нынешних постоянных членов СБ, гарантирующего участие в работе Совета на протяжении десяти-пятнадцати лет с последующим продлением членства.

Все эти предложения, в конечном счете, предполагают поиск какого-то компромисса между требованиями эффективности и стремлением к демократизации. Кроме того, они стремятся по возможности учесть интересы нынешних постоянных членов СБ при одновременном понимании неизбежности относительно снижения статуса этих членов в случае расширения Совета.

Вопрос о праве вето, таким образом, становится одним из основных вопросов реформы Совета Безопасности. Набор вариантов возможных изменений в этой сфере достаточно ограничен, но за каждым вариантом стоят не просто амбиции и интересы отдельных государств, но и различающиеся представления о будущем мировой политики, о ее приоритетах и основополагающих ценностях. В целом можно серьезно обсуждать четыре подхода к вопросу о вето в СБ:

1) сохранение статус-кво, т.е. закрепление права вето за нынешними постоянными членами СБ без распространения этого права на новых постоянных членов Совета;

2) предоставление права вето новым постоянным членам Совета;

3) отмена права вето для все членов СБ;

4) изменение процедуры применения права вето (например, требование двух голосов «против» постоянных членов СБ для блокирования решения Совета);

5) ограничение круга вопросов, при решении которых используется право вето.

По всей видимости, вариант 3 (полная отмена права вето) не может считаться реальной перспективой. В конечном счете, именно право вето позволило даже в самые острые периоды «холодной войны» не допустить распада ООН, а также избежать противопоставления ООН некоторым из своих ведущих членов. Следует признать, что в условиях окончания «холодной войны» необходимость в праве вето существенно уменьшилась, за последние годы этим правом пользовались очень редко. Тем не менее, сохранение права вето является своего рода гарантией для постоянных членов СБ, страховкой на случай возможных разногласий по принципиальным вопросам.

Вместе с тем, вариант 1 (сохранение права вето исключительно за нынешними постоянными членами СБ) предполагает фиксацию соотношения сил в мире, сложившегося после окончания Второй мировой войны. Более того, такое положение означает, что ООН по-прежнему остается организацией держав-победительниц в этой войне, что явно противоречит нынешним претензиям Объединенных Наций на универсальный и глобальный характер. Включение в число постоянных членов СБ новых государств без права вето вряд ли существенно изменит соотношение сил в Совете.

Осуществимость варианта 2 (предоставление права вето новым постоянным членам СБ) зависит, главным образом, от того, кто и в какой количестве конкретно войдет в СБ в качестве новых постоянных членов. Если последних будет достаточно много и если среди них окажутся внутренне нестабильные режимы, то работа Совета может оказаться парализованной. Учитывая крайне деликатный характер проблемы, логично предположить, что как нынешние постоянные члены СБ, так и чиновники ООН, будут стараться избежать реализации варианта 2 или, по крайней мере, затянуть эту реализацию.

Таким образом, наименее болезненными (хотя, возможно, и не самыми эффективными) остаются варианты 4 и 5. Как представляется, в практическом плане на ближайшее будущее наиболее вероятным следует считать вариант 5, т.е. фактическое ограничение права вето за счет расширения круга вопросов, которые будут отнесены к категории технических и отнесены к компетенции Генерального секретаря. Как отмечалось выше, на этом пути есть свои опасности (чрезмерно широкая трактовка Генеральным секретарем своих прав и полномочий), но они все же менее серьезны, чем возможные издержки других вариантов.

Как отмечалось выше, вопрос о реформах ООН – весьма сложный и болезненный для России. Какие реформы ни предлагались бы, все они так или иначе будут рикошетом бить по российскому, пока еще привилегированному статусу в рамках Организации. Реальная включенность России в мировые политические, экономические, информационные и технологические связи и способность оказывать конструктивное воздействие на процессы в международных отношениях не может оправдать сохранение особой роли России в новой, реформированной системе ООН. Этот фундаментальный факт нельзя скрыть или закамуфлировать никакими хитроумными проектами перестройки ООН.

Что же касается Соединенных Штатов, то ошеломляющий успех возглавляемой Вашингтоном коалиции в войне против Ирака в 1990-1991 гг. и в 2003 г., успех, на который мало кто рассчитывал даже в Пентагоне, заметно снизил интерес Белого дома к идеям радикальной реформы ООН. В США возобладала точка зрения, что роль ООН может быть ограничена одобрением тех акций, которые Америка (при поддержке своих союзников) готова проводить самостоятельно. Кроме того, в ведение Объединенных Наций предполагалось передать те проблемы, которые не затрагивали непосредственно жизненных интересов США.

Теоретически ослабление позиций Москвы и Вашингтона в системе Организации Объединенных Наций могло бы привести к тому, что инициативу реформаторства ООН возьмут в свои руки другие государства. Освобожденные от оков жесткой биполярной системы, они смогут, наконец, продемонстрировать свои новые возможности и ответственность перед историей.

Однако пока такое предположение выглядит достаточно гипотетическим. Ждать мощных обновляющих импульсов со стороны Западной Европы сегодня вряд ли реально. Прежде всего потому, что для европейцев главным приоритетом был и остается процесс региональной экономической и политической интеграции.

Кроме того, главные потенциальные реформаторы ООН в Европе – Великобритания, Франция и Германия имеют каждый свои основания для консерватизма и осторожности в этом вопросе. Для Франции и Великобритании дилемма реформ ООН, в сущности, мало отличается от российской: любые сколько-нибудь существенные преобразования основных ооновских структур неизбежно должны привести к снижению статуса Лондона и Парижа в иерархии ООН, поскольку их нынешний статус уже не отвечает новому соотношению сил в мире.

Трудно ожидать, что пассивностью европейцев воспользуются страны Восточной Азии. Что касается Китая, то он и так является постоянным членом Совета Безопасности, а к миротворческой деятельности ООН в Пекине всегда относились, как минимум, скептически. Кроме того, достаточно очевидно, что Китай вступает в период внутриполитической нестабильности, усиления центробежных тенденций, когда внешнеполитический активизм крайне маловероятен.

Япония находится в лучшем положении для продвижения идей реформы ООН (если, конечно, не считать затянувшегося политического кризиса и ломки послевоенной партийной системы Японии). Но политическая элита в Токио, насколько можно судить, пока еще не готова взять на себя не только задачу перестройки Объединенных Наций, но даже решение вопроса о новой роли самой Японии в мировой политике. Складывается впечатление, что формальный статус великой державы не относится к числу японских внешнеполитических приоритетов.

Поскольку политическая воля и материальные ресурсы, необходимые для радикальной реформы ООН, в настоящее время отсутствуют, логично предположить более или менее последовательную эволюцию Организации, ее приспособление к меняющимся условиям, новым возможностям и новым ограничителям. Например, уже сегодня ясно, что ООН не сможет принципиально расширить масштабы своей миротворческой деятельности – на это просто нет необходимых финансовых средств. Ясно также, что планы Секретариата жестко подчинить себе специализированные органы ООН не будут осуществлены, поскольку эти органы становятся финансово все более независимыми от Секретариата. Представляется более чем вероятным, что многие проблемы ООН будет делегировать региональным организациям, а также временным коалициям государств, создаваемым для решения тех или иных проблем. Наконец, вполне возможно, что в будущем произойдет постепенное «размывание» полномочий Совета Безопасности при формальном сохранении его нынешних функций; часть его нынешних полномочий будет де-факто узурпирована Секретариатом, часть – передана Генеральной Ассамблее, а часть перейдет в компетенцию специализированных органов ООН.

В обозримом будущем крайне маловероятно формирование классической системы коллективной безопасности в рамках ООН (под «классической» здесь подразумевается вильсоновская модель, предполагающая наличие коллективного механизма военного принуждения, автоматически реагирующего на любую агрессию в отношении любого члена системы). О «коллективной безопасности» в системе ООН можно говорить лишь с большими оговорками – реакция Объединенных Наций на международные кризисы и нарушения мира была, остается и останется выборочной и не всегда предсказуемой.

Тем не менее, ООН, по всей видимости, будет расширять свое воздействие на мировую политику. По крайней мере, логично предположить эволюцию деятельности ООН в следующих измерениях:

– более частое и последовательное использование экономических санкций как механизма принуждения отдельных государств;

– более активное «вмешательство» во внутренние дела государств, прежде всего «квази-государств» («прото-государств») и «неудавшихся государств»; придание вопросам политической демократии и прав человека статуса международно-правовых проблем;

– совершенствование механизма делегирования задачи выполнения решений Совета Безопасности региональным организациям и коалициям государств;

– попытки создания многосторонних механизмов контроля над вооружениями и разоружения на внеблоковой основе;

– расширение международно-правовой деятельности ООН в «нетрадиционных» областях (экология, международные миграции, регулирование информационных потоков и пр.).

Задача российской дипломатии, по всей видимости, должна заключаться в том, чтобы в максимальной степени использовать те весьма ограниченные возможности, которыми ООН будет располагать в ближайшем будущем.

Что же касается действительно радикальной реформы Организации Объединенных Наций, то, по всей видимости, тот вопрос приобретет практический характер не ранее чем через десять-пятнадцать лет. К этому времени можно ожидать завершения очередного «передела мира» между ведущими державами, политического (а может быть и военного) самоутверждения новых «центров силы» в международных отношениях, что потребует фиксации новых правил игры на мировой арене. Тогда идеи коренного преобразования ООН получат новый мощный импульс.

Если к 2005–2010 гг. Россия сумеет выйти из нынешнего тяжелого экономического и политического кризиса, если она сумеет консолидировать вокруг себя большую часть постсоветского пространства, если у власти в Москве будет находиться в целом либеральный режим, то роль России в реформе Организации Объединенных Наций на новом витке истории может оказаться весьма существенной. Если вышеперечисленные условия не будут выполнены, России останется только наблюдать со стороны историческую трансформацию ООН, как и мировой политики в целом.

Россия заинтересована в как можно более полном и равноправном участии в экономических, политических и военных интеграционных европейских структурах. Интеграция Европы без России может нанести серьезный ущерб жизненно важным российским интересам. Как бы ни выглядела будущая системы европейской безопасности, Россия должна входить в нее в качестве полноправного члена, даже если она будет базироваться на дальнейшем расширении НАТО.

Россия заинтересована во взаимодействии с Европейским Союзом, в реальном наполнении достигнутых соглашений о партнерстве. Союз является крупнейшим средоточием политической и экономической мощи в непосредственной близости к российским границам. Его влияние на западных соседей России, в том числе на страны ЦВЕ, Украину, Белоруссию, Молдову, страны Балтии будет нарастать.

В то же время не следует переоценивать роль и значение ЕС для России. Вхождение ее в Союз в обозримом будущем не только невозможно, но и нежелательно. Весьма скромные потенциальные темпы роста западноевропейских стран, серьезность стоящих перед Союзом внутренних проблем не позволят ему в ближайшие годы стать серьезной политической организацией, тем более генерировать скоординированные международные инициативы.

Необходимость сотрудничества России с ОБСЕ несомненна. Однако ее политическая беспомощность и перспектива дальнейшего ослабления также очевидны всем. В этой связи вряд ли можно всерьез рассчитывать, – а, следовательно, расходовать на это большие политико-дипломатические ресурсы, – на создание на основе ОБСЕ системы общеевропейской безопасности, в том числе военной. Евроатлантическая безопасность формируется сейчас не на основе ОБСЕ, а на основе НАТО, и у России нет возможностей и сил помешать этому процессу. Поэтому важнее было бы добиваться трансформации НАТО в политическую миротворческую организацию с участием России.

В этой связи политика России в отношении ОБСЕ должна включать:

- четкое выполнение на взаимной основе всего комплекса договорных и политических обязательств, в первую очередь по Договору об обычных вооруженных силах в Европе и Венскому документу 1992 года по мерам укрепления доверия и безопасности;

- содействие усилиям ОБСЕ в деле урегулирования кризисных ситуаций и «раннего предупреждения» назревающих конфликтов;

- использования потенциала ОБСЕ в целях обеспечения соблюдения государствами – бывшими союзными республиками прав человека, включая права русскоязычного населения;

- обеспечение принятия экономическими институтами ОБСЕ решений, способствующих продвижению российской экономики к рынку, ее интеграции в европейское и мировое хозяйство.

Кроме того, Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) остается прообразом мирового управления в масштабах евроатлантического региона или Большой Европы. Пока, к сожалению, этот институт неэффективен для решения вопросов военной безопасности.

В свое время задачей ОБСЕ было смягчение процессов «холодной войны», регламентирование отношений между европейскими государствами. Сегодня эта организация расширилась, объединяет уже более 50-и государств, из которых почти треть даже географически не входит в Европу. Многие считают, что ОБСЕ – бесперспективная организация, не имеющая никаких механизмов региональной безопасности, но представляющая «мандат без силы». Однако ОБСЕ может служить центром по разработке модели безопасности в Европе, структур контроля над вооружением, принципов миротворческой деятельности. Представляет интерес изучение возможностей сотрудничества ОБСЕ с Советом «Россия – НАТО» по координации усилий и взаимодействию региональных и межрегиональных структур в области безопасности.

Заслуживает также внимания вопрос о сотрудничестве России с Западноевропейским Союзом, который является единственной общеевропейской структурой в вопросах обороны. Западноевропейский Союз является официальной организацией, элементом Европейского Союза. Непосредственных угроз безопасности России он не представляет и в этом плане может иметь более важное значение для России, поскольку в нем не исключено формирование совместной оборонной политики и совместной обороны в рамках интеграционных процессов в Европейском Союзе.

Что касается НАТО, то эта организация пока представляет собой «силу без мандата» (в то время как ОБСЕ – это «мандат без силы»). Расширение НАТО, прежде всего приближение ее военной инфраструктуры к российским границам, противоречит интересам России, лишь постольку, поскольку объективно подрывает усилия по созданию системы коллективной безопасности в Европе и приводит к появлению на европейской политической карте новых разделительных линий. Основополагающий акт, подписанный в Париже в 1997 году, открывал для Российской Федерации возможность так построить свои отношения с альянсом, чтобы вести дело к изменению характера Североатлантического блока, добиваясь превращения его в элемент общеевропейского механизма безопасности. Он, однако, как и предсказывали многие российские и зарубежные эксперты в 1997 году, оказался лишь красивой декларацией. Созданный тогда совместный Постоянный Совет Россия – НАТО стал лишь «бумажной» организацией, которая не принесла удовлетворения никому. Такое развитие событий подтвердило, что для успешного взаимодействия между Россией и НАТО необходимо встречное движение со стороны НАТО в первую очередь в сторону ее обновления, радикальной трансформации. Тогда НАТО могла бы стать военной составляющей формирующейся системы евробезопасности.

Трансформация – процесс длительный, он должен развиваться поэтапно.

В доктринальной области он предполагает, во-первых, пересмотр провозглашенного в 1991 году принципа обороны в той части, которая предусматривает сохранение потенциала наращивания боевых возможностей блока и перенос акцентов и приоритетов на провозглашенные тогда же принципы диалога и сотрудничества. Во-вторых, отказ от подхода к России как к основному фактору риска. В-третьих, переориентацию блока на отказ от подготовки всеобщей войны, в том числе с применением ядерного оружия, на подготовку к действиям «по вызову» в интересах прежде всего миротворческих операций под эгидой Организации Объединенных Наций или политических структур европейской безопасности. И, в-четвертых, изменение сути всех стратегических и оперативно-стратегических концепций от ориентации на противоборство по линии Запад-Восток на более универсальный подход, направленный на способность к коллективному реагированию на реальные потенциальные угрозы, вызовы и риски, характерные для современной геополитической ситуации.

Доктрина - учение, научная или философская теория, система, руководящий теоретический или политический принцип.

В области стратегического планирования первоочередными шагами по трансформации НАТО могли бы быть – отход от практики подготовки резервов, рассчитанных на затяжную войну; ограничение масштабов подготовки резервов с потребностями восполнения только сил реагирования; ограничение направленности строительства объединенных вооруженных сил НАТО только исходя из необходимости решения задач по подготовке и проведению миротворческих операций; свертывание программ развития инфраструктуры на восточном направлении, имеющим конкретную привязку к конкретным театрам военных действий. В принципе, целесообразен отказ от «нарезки» территории на театры военных действий.

Наконец, в области оперативного планирования и боевой подготовки реальной трансформации НАТО будет отвечать определение в качестве первоочередных для этой структуры, миротворческих функций, выполняемых в строгом соответствии с решениями ООН и ОБСЕ и под их политическим контролем.

Достаточно перспективным механизмом гармонизации национальных интересов в масштабе региона является созданный в 2002 году Совет Россия - НАТО («двадцатки») . При том, что на данном этапе исторического развития, по всей вероятности, консультации в рамках «двадцатки» представляют собой единственно возможный механизм такой гармонизации, это, однако, лишь паллиатив, а не решение данной сложной проблемы. Решением же проблемы является реальная трансформация НАТО в новую евроатлантическую организацию, в которой Россия могла бы также участвовать.

Формат «двадцатки» может дать возможность полноценного участия России в процессе выработки решений в области безопасности при определенности цели совместной деятельности; определенности по направлениям совместной деятельности «двадцатки», соответствующих реальным проблемам и вызовам безопасности; выработке процедур подготовки и принятия решений, обеспечивающих полноправное участие в них России.

Цель совместной деятельности, по всей видимости, должна состоять в обеспечении безопасности (в широком толковании этого термина) на всем евроатлантическом пространстве с учетом имеющихся потенциальных вызовов и угроз. Равное участие должно предполагать и равную ответственность за принимаемые решения.

Возможные направления совместной деятельности будут меняться по мере появления новых вызовов и угроз и исчезновения старых, но на данный момент в качестве основных направлений совместной деятельности можно было бы выделить следующие.

1. Выработка совместных концептуальных документов.

2. Противодействие международному терроризму.

3. Миротворческая деятельность и управление кризисами.

4. Нераспространение оружия массового уничтожения.

5. Военно-техническое сотрудничество.

6. Предотвращение и ликвидация последствий чрезвычайных ситуаций.

Совместные концептуальные документы необходимы для выработки взглядов и принципиальных подходов к обеспечению безопасности. Возможно, есть смысл разработать общую концепцию безопасности и на ее основе концепции по основным направлениям обеспечения безопасности (борьба с международным терроризмом, миротворческая деятельность, противодействие распространению оружия массового уничтожения и т.д.). Разработка таких документов позволит прояснить отношения к ключевым проблемам обеспечения безопасности, выявить общие и разногласные позиции, создать надежную основу для выработки решений на основе консенсуса.

Противодействие международному терроризму, по вполне понятным причинам ставится на первое место. Однако при этом необходимо учитывать, что данное направление деятельности связано с выполнением мероприятий, значительная часть которых не только не требует, но и не может сопровождаться их достаточной открытостью и публичностью. Реальная борьба с международным терроризмом – задача, в основном, спецслужб. Взаимодействие спецслужб – сфера достаточно деликатная, и степень такого взаимодействия может быть определена решениями на уровне президентов. Имеющиеся предложения о создании специального Центра по обмену информацией вряд ли имеют хорошие перспективы. Как показал имеющийся опыт, один лишь обмен разведывательной информацией эффекта не дает, а предоставляемая для обмена информация, как правило, является малоценной. Отчасти это обусловлено тем, что представленная информация может раскрыть источник ее получения, а это уже судьбы конкретных людей. Поэтому определенные ограничения на предоставление информации для взаимообмена неизбежны. Другое дело, когда речь идет о долговременной совместной работе, когда задача сбора информации относится тоже к области совместной деятельности. Скорее всего, успешное решение задач борьбы с международным терроризмом возможно только при условии формирования некой совместной структуры. В ее функции должен входить:

- анализ причин, порождающих международный терроризм;

- выработка рекомендаций по их устранению;

- оценка угроз проявления международного терроризма, в том числе возможных методов, способов и средств совершения террористических актов;

- планирование и проведение операций по ликвидации международных террористических организаций и предотвращению террористических актов;

- организация подготовки специальных подразделений и специалистов для борьбы с международными террористическими организациями.

Важность взаимодействия в сфере борьбы с международным терроризмом обусловлена и тем фактом, что она, так же как и миротворчество, может быть использована для военного вмешательства при решении политических задач, отнюдь не связанных с международным терроризмом. Поэтому необходима разработка юридических документов, регламентирующих действия в этой сфере.

В сфере миротворческой деятельности уже накоплен богатый практический опыт. Тем не менее, нуждаются в проработке и юридическом закреплении вопросы совместной подготовки миротворческих операций. Прежде всего это касается оценки обстановки, взаимодействия на этапе принятия решений с ООН, ОБСЕ и при планировании операций. Особое внимание должно быть уделено порядку привлечения сил и средств для проведения операции, организации управления и всех видов обеспечения операций, включая информационное. Есть смысл проработать и вопрос возможного включения российских подразделений в состав одного из совместных корпусов. Это могут быть части из состава российской группировки в Калининградской области. К области совместной деятельности должны быть отнесены и мероприятия оперативной подготовки, планирования и проведения учений, организации подготовки специалистов на специальных курсах и в учебных центрах. То, как сейчас планируются и проводятся учения по тематике миротворческих операций, ничего, кроме раздражения с российской стороны вызвать не могут. Так, например, замысел ноябрьских учений 2001 года строился на сценарии военно-политической обстановки, в которой без труда угадывалась потенциальная угроза одной из прибалтийских стран со стороны России. Не вызывает положительных эмоций и замысел мартовских учений НАТО 2002 года, когда на северном фланге НАТО отрабатывались задачи по отражению агрессии непонятно от кого.

Сфера военно-технического сотрудничества в отношениях Россия – НАТО, для России является наиболее болезненным последствием расширения Североатлантического альянса. Россия оказалась вытеснена с рынка вооружений государств центральной и восточной Европы. Ощутимы преграды даже в вопросах поставки запасных частей и в модернизации вооружений советского образца государств, входивших ранее в состав стран Варшавского договора. Должен быть разработан какой-то механизм, который бы снял препятствия по участию России в модернизации, находящегося у ряда государств вооружений советского образца. В то же время, российская оборонная промышленность готова к выпуску современных образцов вооружения и военной техники, удовлетворяющей натовским стандартам. В принципе, международное сотрудничество в области вооружений было предусмотрено в качестве одной из областей сотрудничества, но реального продвижения здесь Россия до сих пор не ощутила. По всей видимости, без участия России в деятельности Конференции национальных руководителей по вооружениям НАТО, в этом вопросе прогресса достигнуть не удастся. Вполне понятно, что реальные заказы могут быть получены в результате конкурентной борьбы, и Россия вполне способна выиграть заказы, но для этого необходимо быть допущенными к этой борьбе. Одновременно, с российской стороны было бы целесообразно проработать вопрос военно-технического сотрудничества с теми шестью странами НАТО, у которых был договор о совместной разработке и производстве вооружения и военной техники. От возможной кооперации России с этими странами выиграли бы все.

Не исключено, что военно-техническое сотрудничество может получить свое развитие в рамках работ по ЕвроПРО. Но этому должен предшествовать совместный анализ угроз, как это и предусмотрено российскими предложениями. Если эти угрозы реальны, то должны быть разработаны концептуальные аспекты создания нестратегической системы ПРО европейского континента, и только после этого может быть начата проработка технических вопросов.

К области совместных разработок в военно-технической сфере могут быть отнесены и технические средства по проведению операций спасения, в том числе на море, а также по ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций, в том числе террористических актов с использованием нетрадиционных способов их осуществления.

Ликвидация последствий чрезвычайных ситуаций является одной из областей сотрудничества, в которой уже есть положительные сдвиги и возможна неплохая перспектива развития. В том числе есть и новые задачи; так борьба с международным терроризмом требует организации проведения совместных научных исследований по выявлению материалов или систем гражданского назначения для осуществления террористических актов, методов противодействия их применению в террористических целях, а также по организации ликвидации последствий совершенных террористических актов.

Процедуры подготовки и принятия решений в формате «двадцатки» должны опираться не только на регулярный характер работы этого органа с разным уровнем представительства (рабочего, на уровне постоянных представителей, и высокого, на уровне глав государств, министров иностранных дел, министров обороны), но и на работу в соответствующих рабочих органах более низкого уровня на постоянной основе. То есть представители России должны работать в тех штатных подразделениях органов управления НАТО, которые имеют отношение к ранее перечисленным направлениям совместной деятельности, либо во вновь создаваемых структурах, если в их создании есть необходимость.

Политика России в отношении Альянса должна сейчас состоять в том, чтобы, используя имеющиеся возможности и наработки, развивать с ним сотрудничество в целях отстаивания национальных интересов, наращивания возможностей влияния на европейские и международные процессы, трансформации НАТО на выгодных нам условиях и создания предпосылок для вступления России в обновленную евроатлантическую организацию. Конечно, этот путь долгий, во многом болезненный. Он связан с кропотливой, повседневной, изнурительной работой. Опасным заблуждением было бы считать (как это делают некоторые излишне прозападно настроенные российские политики и политологи), что Россия немедленно будет интегрирована в Европу. Но, вероятно, это единственно возможный способ отстоять российские интересы в Европе и в мире в целом.

Нельзя переоценивать военное значение таких «компенсаций», как неразмещение ядерного оружия и вооруженных сил НАТО на территории потенциальных новых членов организации. Для нас важнее другое – обеспечить России на перспективу возможность участия на полноправной основе в процессе принятия решений, касающихся европейской безопасности. С этой точки зрения, необходим механизм, который должен создать возможность для постоянных контактов. Такой механизм мог бы охватывать два уровня. Первый – консультации между сторонами по всем вопросам европейской безопасности и стабильности, практического сотрудничества в областях, представляющих взаимный интерес, с целью выработки скоординированных подходов. При этом следует предусмотреть положение о чрезвычайных консультациях по запросу любой из сторон в случае возникновения угрозы безопасности, территориальной целостности или политической независимости любого из государств-участников. Такая же процедура должна распространяться на случаи возникновения регионального кризиса или конфликта.

Второй уровень – принятие решений на консенсусной основе в формате «двадцатки», а в перспективе – «двадцати семи», по вопросам, которые касаются применения военной силы НАТО в двух случаях, – во-первых, за пределами зоны географической ответственности альянса и, во-вторых, в пределах зоны ответственности альянса в условиях отсутствия угрозы извне. НАТО создана для противодействия агрессии извне. Мы не претендуем на разрушение этого механизма. По всем остальным вопросам применения силы Альянсом решения должны приниматься совместно.

Должен быть создан механизм консультаций и практического взаимодействия в деятельности по поддержанию мира, включая вопросы подготовки, планирования и осуществления операций по поддержанию мира. В случае совместного участия России и НАТО в операциях по поддержанию мира решения тоже принимаются совместно. Вместе с тем в документах Совета - Россия – НАТО должно быть зафиксировано принципиальное положение о том, что военная сила может применяться только с санкции Совета Безопасности ООН. Необходимо зафиксировать возможность участия России в создаваемых многонациональных оперативных силах (МОС).

Следует активнее ставить вопросы о нашем участии в работе соответствующих комитетов НАТО: Комитете военного планирования, Группе ядерного планирования, Политическом комитете, Экономическом комитете, Комитете по информации и культурным связям, Конференции национальных директоров по вооружениям, Комитете по гражданскому планированию в чрезвычайных ситуациях, а также войти туда в виде рамочной договоренности, фиксирующей, например, принципы сохранения общих потолков и установления национальных ограничений в контексте ДОВСЕ. Возможности предотвращения продвижения военного потенциала НАТО к российским границам во многом заложены в ДОВСЕ и в процессе его дальнейшей адаптации. Важный, принципиальный для нас элемент действующего Договора об ОВСЕ – наличие ограничений на совокупный военный потенциал военно-политических союзов. Под эти ограничители подпадают обычные вооруженные силы стран НАТО. ДОВСЕ запрещает размещение ограничиваемых Договором обычных вооружений членов НАТО за пределами их собственных территорий в районе применения. Конечно, национальные «потолки» устанавливать надо, но важным ограничением является «потолок» на совокупные потенциалы военно-политических союзов. Необходимо сочетание сохранения ограничений на совокупные потенциалы и установления национальных «потолков». Надо не ликвидировать, а укрепить те статьи в Договоре, которые будут препятствовать продвижению элементов военной инфраструктуры НАТО в нашем направлении. Кроме того, необходимо исключить создание объектов объединенной военной инфраструктуры НАТО на территории стран ЦВЕ: хранилища вооружений, боевой техники и боеприпасов, позиции ракетных пусков, аэродромы, в частности, аэродромы «подскоков», штабы и узлы боевого управления и т.д. По конкретике и по дополнительным элементам, которые относятся к военной инфраструктуре, можно договариваться с военными.

Как дополнительную гарантию военной стабильности вокруг наших границ следует рассматривать ограничение масштабов и характера совместной военной деятельности – учений, перебросок войск с участием контингентов НАТО – при особом уведомительном режиме. Если говорить о территории новых членов НАТО то следует стремиться к тому, чтобы там кроме совместной военной деятельности, ориентированной на подготовку к миротворчеству, никаких других действий не предпринималось.

Складывающаяся международная обстановка, как представляется, дает нам определенные шансы для продвижения в этом направлении. Хотя дипломатическая борьба обещает быть чрезвычайно жесткой, возможности для нее в настоящий момент созданы. Не следует забывать, что расширение НАТО – это своего рода игра, за которой кроются куда более глубокие процессы: объединение континентальной Европы, перегруппировка сил внутри Запада, формирование нового мирового порядка. Эти процессы создают для России большие возможности для внешнеполитического маневра.

Через некоторое время, в условиях нарастающих противоречий между различными «центрами силы», вряд ли уже можно будет говорить о едином Западе при безусловном лидерстве США. Ведь такая конфигурация строилась исключительно на основе противоборства с бывшим советским блоком, воспринимаемым Западом в качестве «империи зла». При современном стремительном развитии событий на определенном этапе, вполне вероятно, произойдет кризис атлантического партнерства и встанет вопрос об участии в НАТО самих США. И вопрос этот поставит не Франция, не Германия и никакая иная европейская страна, а американский налогоплательщик. Такое развитие событий тем вероятнее, чем успешнее в России пройдет радикальная военная реформа, будут сокращены ядерные и обычные силы, чем быстрее у нас завершатся политические и экономические реформы в целом, будет создано сильное демократическое государство, благоприятный инвестиционный климат.

Не следует недооценивать и стремительного формирования новой европейской идентичности, во многом не совпадающей с идентичностью американской в культурном и цивилизационном отношении (параллельно этому процессу оформляется новая национальная идентичность Китая, Японии, других важнейших мировых центров). Речь идет и об экономическом измерении этой идентичности – несмотря на более видимую тенденцию к экономической взаимозависимости.

На этом фоне расширение НАТО предстает лишь как политическая подоплека оформления нового экономического гиганта, причем гиганта именно европейского, который постепенно будет освобождаться от чрезмерной опеки «старшего партнера». Двигателем оформления новой экономической идентичности Европы, несомненно, выступает Германия. Правы те российские политологи, которые считают этот процесс скрытой формой нового «мирного» германского экспансионизма. Потому-то и основной взнос за расширение Европы – будь то в военно-политической или экономической ипостаси – скорее всего вынуждены будут внести немцы.

Речь, таким образом, идет не столько о безопасности, сколько об экономическом облике Европы в ХХI веке. Военно-политическая идентичность Европы – не более чем «превращенная форма» ее искомой экономической идентичности. Появление таких форм в переломные периоды мировой истории вполне закономерно. В данном историческом контексте вопрос экономической интеграции решается «ветеранами» «холодной войны»: поэтому он и преломляется в их воображении как преимущественно военно-политическая проблема. В этом смысле расширение НАТО – это не только ложная проблема безопасности, но и просто ложная проблема мировой политики.

Поощряя расширение НАТО, США, как представляется, не вполне осознают, что взращивают своего экономического конкурента. Во всяком случае ничего общего с «распространением демократии» и закреплением «глобального американского лидерства в ХХI веке» этот процесс в долгосрочной перспективе не имеет. Но так американцам хочется думать. Так удобнее проводить выборы. Так удобнее собирать налоги. Так удобнее проводить амбициозную внешнюю политику. Идеология и имперские амбиции часто губили и более жизнеспособные государства, созданные, казалось бы, на века.

Ясно и то, что после 1991 года НАТО уже не оборонительный союз. Обороняться ему стало не от кого. В этом плане Альянс и в самом деле «обречен» на трансформацию в принципиально иную международную организацию. По сути сейчас именно НАТО превращается в военную оставляющую формирующейся вокруг ОБСЕ системы евроатлантической безопасности. Отсюда еще один вывод: России сейчас надо себя вести так, как если бы она и в самом деле была полноправным членом НАТО. В этом смысле формальное членство в альянсе не имеет никакого значения. Сегодня Россия фактически ближе к НАТО, по сравнению не только со странами Балтии, но даже с Польшей, не говоря уже о Чехии, которая никакой роли в европейском балансе сил никогда не играла и играть не будет.

Наиболее дальновидные политические деятели Запада сегодня понимают, что главная проблема евроатлантической безопасности – не вовлечение в нее стран ЦВЕ, Балтии или даже Украины. Главная проблема – участие в ней России. Ибо построить такую безопасность без стран ЦВЕ, Балтии и Украины можно, а без России – нельзя.

При обсуждении вопроса о расширении НАТО обсуждается намного более серьезный вопрос – вопрос об отношении России к Западу (пока он един) и Запада к России. Россия определяет себя по отношению к Западу и тем самым определяет свою национальную идентичность. И в этом смысле расширение НАТО – величайшее благо для нас, поскольку оно помогает этому процессу. Запад решает свою извечную дилемму: возможно ли подлинное партнерство с Россией? Ранее, в переломные моменты мировой истории, Запад, как известно, решал эту дилемму не в пользу России. Все, без исключения коалиции Запада и России (Венская, Версальская, Ялтинская) в конечном счете рассыпались – и не по нашей вине. Снимает ли проблему исторического (но не цивилизационного) единства России и Запада Совет Россия – НАТО? Пока не снимает. Пока основные противоречия загнаны внутрь. Они, несомненно, себя еще проявят. Но уйти от них не удастся. Сейчас вновь появился шанс на реальное партнерство с Россией. Этот шанс может быть реализован, если, конечно, Запад не будет и впредь стремиться решить свои проблемы за счет нее.

Значительный миротворческий потенциал, который может быть использован в интересах европейской безопасности, сосредоточен в военно-политических структурах Содружества Независимых Государств (СНГ). Конечно, ввиду отсутствия общего военного противника строительство всеобъемлющей и эффективной системы коллективной обороны СНГ в обозримом будущем проблематично. Кроме того, идти по пути восстановления оборонного пространства СССР – значит ориентироваться на прошлое, а не на будущее. Если выполнение замысла, заложенного в Договор о коллективной безопасности 1992 г. (ДКБ) окажется невозможным, России целесообразно иметь несколько региональных оборонительных союзов, замыкающихся на Москву. Союзнические отношения России и этих государств могли бы быть оформлены в виде двусторонних договоров о безопасности и обороне. В этом случае общий договор, объединяющий все страны СНГ (тем более, что в него не попала бы Украина) будет не нужен, а концепция коллективной безопасности СНГ имела бы положительный выход в форме совместных усилий по поддержанию стабильности, предотвращению конфликтов и коллективному миротворчеству.

Указ Президента Б. Ельцина 1995 года «Стратегический курс России с государствами-участниками Содружества Независимых Государств», конечно, устарел. Сегодня основной задачей является сохранение и закрепление ведущего положения России в развитии интеграционных и реинтеграционных процессов, недопущение создания «геополитического плюрализма» на пространстве бывшего Советского Союза. В настоящее время речь не идет, разумеется, об интеграции. Реинтеграция, которая поддерживается населением и в России, и в других государствах СНГ, является делом будущего. Прежде всего, Россия только тогда сможет стать центром добровольного объединения этих государств в той или иной форме, когда она сама будет примером экономической и политической стабильности. Кроме того, хотя Россия и несет огромных расходов на поддержание стабильности на территории СНГ, форсирование реинтеграции может привести к тому, что Россия экономически не справится с масштабами той помощи, которую необходимо оказывать этим государствам, как подчеркивал В. Путин 12 июля 2002 года: «Особо – о работе в рамках СНГ. Содружество – это организация международного масштаба. И она вполне способна не только активно влиять, но и брать на себя ответственность за решение широкого круга вопросов на огромном региональном пространстве. Это и безопасность, и экономическое и гуманитарное сотрудничество в Евразии. Убежден: экономический подъем в России, успехи наших партнеров создают вокруг перспектив интеграции в СНГ качественно новую атмосферу. И отрадно, что в этих процессах все больше начинают преобладать прагматизм и деловая заинтересованность не только государств, но и бизнес-сообществ наших стран. В этой связи прошу и послов, и всех сотрудников МИД России максимально содействовать успешной кооперации в рамках СНГ. Это наше общее преимущество в масштабах глобальной экономической конкуренции. Это залог наших совместных успехов и в международно-политической, и в стратегической сферах» .

Следует признать, что пока в СНГ преобладают дезинтеграционные процессы. Продолжается расхождение законодательных баз. Нарастают различия в общественном и социальном устройствах. Происходит консолидация политических сил, не заинтересованных в интеграционных тенденциях. Этому способствует политика внешнего мира по закреплению «геополитического плюрализма» на постсоветском пространстве и отсутствие адекватной стратегии России в отношении новых независимых государств.

Однако и в этих условиях сохраняются возможности для некоторой институализации системы коллективной безопасности; активизации двусторонних отношений России со странами Содружества, прежде всего, с Украиной, Белоруссией и Казахстаном, а также Грузией, Арменией и Азербайджаном по военным вопросам, вопросам экономического и военно-технического сотрудничества; взаимодействия по ключевым вопросам европейской безопасности. При этом необходима дипломатия «малых», но реально успешных шагов, а многосторонняя дипломатия должна дополнять, а не заменять дипломатию двустороннюю.

Существенным фактором, работающим в пользу решения этой задачи, является и то очевидное уже для всех обстоятельство, что почти ни одно из государств СНГ не может гарантировать собственную военную безопасность без военного союза с Россией. Конечно, ввиду отсутствия общего военного противника, строительство всеобъемлющей и эффективной системы коллективной обороны СНГ в обозримом будущем проблематично. Кроме того, идти по пути восстановления оборонного пространства СССР – значит ориентироваться на прошлое, а не на будущее. Если выполнение замысла, заложенного в Договор о коллективной безопасности 1992 г. окажется невозможным, России целесообразно иметь несколько региональных оборонительных союзов, замыкающихся на Москву. Союзнические отношения России и этих государств могли бы быть оформлены в виде двусторонних договоров о безопасности и обороне. В этом случае общий договор, объединяющий все страны СНГ (тем более что в него не попала бы Украина), будет не нужен, а концепция коллективной безопасности СНГ имела бы положительный выход в форме совместных усилий по поддержанию стабильности, предотвращению конфликтов и коллективному миротворчеству.

Кроме того, России необходимо учитывать разное значение тех или иных стран СНГ для ее национальной безопасности. Некоторые из этих стран могут рассматриваться как перспективные союзники, а остальные – лишь как стратегические партнеры. При этом строительство союзнических отношений целесообразно осуществлять «снизу вверх», в условиях максимально возможной прозрачности и в режиме диалога с соседними странами. Основой такого курса должна стать поддержка интеграции рынков отдельных товаров, услуг, создание транснациональных финансово-промышленных групп, обмена долгов на собственность.

В конце ХХ – начале XXI веков на территории Евразии обозначилась группа стран, опережающая в интеграционных процессах другие страны СНГ, показывающая им пример сближения без утраты национальной государственности и суверенитета. Это Россия, Казахстан, Белоруссия и Киргизия. Подписанные между ними договоры открыли путь для того, чтобы безболезненно, без ущерба для собственных интересов сблизить национальные законодательства, согласовать методы проведения социально-экономических преобразований, а в перспективе – создать единое правовое и экономическое пространство. В области экономики стороны уже координируют осуществляемые реформы, создают благоприятные условия для функционирования общего рынка товаров, услуг, капиталов и рабочей силы, обеспечивают равное право на приобретение в собственность имущества, владение, пользование и распоряжение им на территории любого из четырех государств, проводят согласованную политику ценообразования. Для этого создается единая модельная нормативная база гражданского законодательства и государственного регулирования экономики. Формируется транспортный, энергетический, платежный и другие союзы.

Сегодня особое внимание уделяется созданию коллективных сил быстрого развертывания в Центральной Азии. Впервые за всю историю действия ДКБ создается коллективное формирование для решения такой актуальной задачи, как борьба с международным терроризмом.