Перспективы ядерного сдерживания в XXI веке

Достижение минимального согласованного уровня ядерных вооружений – даже в результате реализации заключенного между Россией и США в 2002 году Договора о сокращении наступательных потенциалов (ДСНП) – по существу не затрагивает основ сдерживания и отнюдь не дает ответа на вопрос: что же в итоге будет лежать в основе мирового управления в безъядерном мире, какова альтернатива сдерживанию?

Российская военная доктрина 2000 года так же, как и Основные положения военной доктрины Российской Федерации 1993 года в обеспечении обороноспособности страны, акцентирует ключевую роль ядерного оружия, выполняющего функцию сдерживания потенциальных противников. На то есть серьезные объективные основания. Особенность демографической и экономической ситуации в России заключается в том, что в современных условиях рассчитывать на сколько-нибудь значительное приращение боевых возможностей Вооруженных Сил и других войск за счет оперативного проведения мобилизационного развертывания и дополнительного производства оружия и военной техники практически не приходится. Анализ совокупного оборонного потенциала страны, с учетом всех его составляющих, показывает, что в настоящее время она не обладает способностью к ведению длительной крупномасштабной обычной войны.

В этих условиях в качестве единственной реальной основы обеспечения безопасности России выступают ее ядерные силы. Понятно и то, что в сложившихся условиях провести военную реформу мы в состоянии прежде всего под прикрытием ядерного щита, ядерного сдерживания.

В 1993 году Россия уже отказалась от обязательства бывшего СССР не применять ядерное оружие первыми. В новой военной доктрине эта позиция такова: так же, как и США, Россия оставляет за собой право использования ядерного оружия в ответ на угрозу применения против нее и (или) ее союзников химического, бактериологического и ядерного оружия, а также в ответ на агрессию с применением обычного оружия в ситуациях, которые она будет считать критическими для безопасности государства. Таким образом, в обозримом будущем Россия твердо намерена поддерживать свой ядерный статус. К вышеперечисленным причинам этого следует добавить также весьма высокую степень неопределенности развития военно-политической обстановки в мире.

Нет серьезных признаков того, что какая-либо держава «ядерного клуба» намеревается сегодня или завтра отказаться от ядерного оружия. НАТО по-прежнему сохраняет в Европе пусть символическое, но все же достаточное количество (сотни единиц) тактических ядерных вооружений. Не прекращают работ по совершенствованию своих потенциалов «неофициальные» ядерные страны, такие как Индия, Израиль, Северная Корея, Пакистан. Еще около 15-20 государств мира относятся, по различным оценкам, к «пороговым». Это значит, что ядерное оружие остается важнейшим элементом мирового управления в области безопасности. Все это заставляет вновь и вновь возвращаться к сложным вопросам о роли этого оружия в обеспечении международной и национальной безопасности в начале XXI века, об адекватности доктрины ядерного сдерживания современному этапу развития мировой политики и международных отношений.

Немного истории. Всего 15 лет тому назад между Россией (тогда СССР) и Западом имелось фундаментальное разногласие в представлениях о роли ядерного оружия в обеспечении международной безопасности. В Советском Союзе полагали, что подлинная безопасность государств может быть обеспечена лишь на безъядерной основе, и поэтому следует добиваться полного изъятия этого оружия из военных арсеналов. Этому подходу противостоял западный взгляд на ядерное оружие как единственно эффективное в нынешних условиях средство предотвращения всеобщей войны. С нашей стороны постулаты доктрины ядерного сдерживания подвергались решительной критике, на Западе же она считалась своего рода «священной коровой». Справедливости ради следует заметить, что это различие в концептуальных подходах не мешало СССР и США вести переговоры о сокращении ядерных вооружений и даже заключать в этой области важные соглашения.

Важно, однако, разобраться, носило ли это разногласие действительно фундаментальный характер? Если отвлечься от разного рода идеологических стереотипов и эмоциональных наслоений и посмотреть на сложившиеся обстоятельства, то честный ответ на этот вопрос будет отрицательным.

Прежде всего следует отметить, что, как принцип военной стратегии «сдерживание» – не изобретение ядерного века, а столь же древний феномен, как и сама война. При этом – как терминологически, так и по существу – данный принцип представляет собой один из постулатов именно оборонительной военной стратегии, поскольку предполагает не нападение, а разубеждение вероятного противника в том, что развязывание войны обеспечит ему достижение целей, на которые он рассчитывает. Фактически доктрина сдерживания изначально была тождественна доктрине предотвращения войны путем создания адекватной угрозы ответного удара, то есть отпора агрессии.

Что же привнес в эту ситуацию ядерный век? Только одно: в силу колоссальной разрушительной мощи ядерного оружия сдерживание стало осуществляться путем угрозы полного уничтожения потенциального агрессора или, как минимум, нанесения ему непоправимого ущерба.

В этой связи было бы по меньшей мере наивно полагать, что какая-либо из ядерных держав, если она, конечно, не собирается нанести удар первой, осуществляет иную доктрину, нежели доктрина сдерживания. И Советский Союз здесь не был исключением. На словах предавая анафеме ядерное оружие и подвергая ядерное сдерживание решительной критике, на практике он руководствовался именно этой доктриной. Можно привести не одно высказывание представителей высшего военного руководства СССР, подтверждающее этот вывод. Да иначе и быть не могло в условиях разделенного мира, когда действия другой стороны – особенно в 50–60-е годы – воспринимались нами как балансирование на грани войны, как подготовка к внезапному нападению с применением ядерного оружия. Поэтому можно смело констатировать, что в годы «холодной войны» в чисто военном плане стратегические силы СССР были призваны выполнять примерно те же задачи, что и американские СНВ с той лишь разницей, что советское руководство, в отличие от американского, считало дальнейшую опору на ядерное оружие как средство предотвращения войны бесперспективной и крайне опасной.

Следует развеять также глубоко укоренившийся в нашем сознании стереотип, согласно которому Соединенные Штаты несут полную ответственность за гонку ядерных вооружений. Да, они первыми испытали и создали ядерное оружие. Однако этот непреложный факт означает лишь, что США располагали в тот момент наиболее передовой технологией в данной области. Трудно поверить в то, что если бы у Советского Союза была реальная возможность создать ядерную бомбу в 1945 году или раньше, он бы не сделал этого. В дальнейшем же выход на передовые, по сравнению с США, позиции на тех или иных направлениях ядерно-ракетной гонки становился у нас предметом национальной гордости. Достаточно вспомнить, например, как в наших официальных заявлениях подавалось первое испытание термоядерного устройства

(в транспортабельном варианте мы создали его раньше американцев) или запуск в космос искусственного спутника Земли. В последующие годы военное соревнование между СССР и США в ядерной области развивалось в соответствии с логикой «действие - противодействие», ограничиваясь отнюдь не моральными или какими-либо иными соображениями, а, в основном, лишь финансовыми и техническими возможностями. Что касается Советского Союза, то, обеспечив себе – во многом благодаря ядерному оружию – статус сверхдержавы, он стремился в 70–80-е годы во что бы то ни стало сохранить его путем поддержания военно-стратегического паритета с США .

В свете всех этих фактов становится вполне понятном, почему наша критика доктрины ядерного сдерживания, равно как и всевозможные заклинания по поводу «аморальности» ядерного оружия, воспринимались на Западе как неконструктивные, а может и не вполне искренние. Там судили о нашей политике не по декларациям, а по военным программам. Излишне говорить о том, что ощутимый разрыв между публично декларируемой военной доктриной и реальностями нашего военного строительства лишь усугублял недоверие к нам со стороны Запада, препятствуя поиску взаимопонимания по ключевым проблемам безопасности и разоружения. Следует, видимо, признать и то, что в отношении ядерного сдерживания США и другие страны Запада занимали более последовательную и честную позицию чем мы. Де-факто же, отметим это еще раз, обе стороны основывали свою политику именно на этой доктрине. Доктрине и в самом деле аморальной, ибо она превращала в заложников умозрительных построений миллионы ни в чем не повинных людей.

С точки зрения стратегической стабильности, эта ситуация в российско-американских отношениях продолжает оставаться определяющей и по сей день. И в реальной политике с ней нельзя не считаться. Такой же реальностью нашего времени является то, что ответственность за сложившееся положение несут не только США, но и другие ядерные державы. Поэтому любая критика сдерживания в полном объеме относится и к России.

Вероятно, есть только одно сколько-нибудь рациональное объяснение упорного нежелания руководства бывшего СССР согласиться с тем, что человечество, к сожалению, не выработало альтернативы сдерживанию как способу предотвращения войны. В течение многих десятилетий мы высокомерно считали себя «абсолютной цитаделью добра» и с этих позиций полагали возможным поучать других, что является нравственным, а что – нет. При этом мы как бы закрывали глаза, что жить-то приходится в мире, издревле покоящемся на балансе силы, прежде всего, военной. И поэтому волей-неволей мы вынуждены подчиняться его пусть далеко не совершенным, но вполне реальным законам и действовать в соответствии с навязываемой им логикой военного соперничества.

Цитадель – центральное внутреннее укрепление, предназначенное служить последним убежищем для обороняющихся.

Другое соображение, которое побуждало советское руководство активно критиковать доктрину сдерживания, по-видимому, состояло в том, что, принимая во внимание повсеместное отвращение к ядерному оружию, благородные призывы к безъядерному миру позволяли без особых усилий выйти на весьма выгодные пропагандистские позиции. При этом, вызывая, возможно, сочувствие у мировой антиядерной общественности, а также нейтральных и неприсоединившихся стран, зарабатывая определенные пропагандистские очки, мы как бы забывали, что реально выйти за пределы сдерживания и построить мир без ядерного оружия мы сможем лишь во взаимодействии и сотрудничестве с Западом. А формированию такого взаимодействия наши яростные нападки на сдерживание отнюдь не способствовали, напротив они лишь усиливали недоверие к нам, позволяя усматривать в нашей политике явное лицемерие и двойные стандарты. В результате борьба за ликвидацию ядерного оружия на определенном этапе (особенно в первой половине 80-х годов) свелась по существу к лозунгам, а наращивание ядерных потенциалов тем временем шло полным ходом.

Последовательная деидеологизация внешней политики современной России способствует постепенному избавлению от стереотипов мессианского мышления. Сейчас Россия понимает, что ядерное сдерживание – это «модус вивенди» современного мира, частью которого мы являемся, и поэтому, пока человечеством не создана принципиально новая система поддержания международной безопасности, необходимо принимать существующие правила игры. Вопрос состоит в том, каким образом приблизить новый, безопасный для всех мир, исходя из сложившихся реалий, а не бесплодно противоборствуя (как некогда СССР) с ними.

Модус вивенди (лат. modus vivendi - образ жизни, способ существования) - дипломатический термин, применяемый для обозначения временных или предварительных соглашений, которые впоследствии предполагается заменить другими, более постоянного характера или более подробными. Документ, устанавливающий модус вивенди, может и не носить этого наименования, а представлять собой обычное соглашение или даже конвенцию за подписью обеих сторон, чаще всего модус вивенди устанавливается в форме обмена нотами.

Сближение подходов. В конце 80-х годов на высоком политическом уровне со стороны СССР было признано, что мы нередко грешили упрощенным к ней отношением. Было также заявлено, что мы отдаем должное этой доктрине, поскольку на протяжении довольно длительного исторического периода она играла небесполезную роль в сохранении мира. Советский Союз выразил также готовность провести на уровне экспертов ядерных держав и государств, на территории которых размещено ядерное оружие, углубленное обсуждение концепции «минимального ядерного сдерживания» и согласился с тем, что на пути к безъядерному миру в качестве промежуточного этапа возможно достижение такого уровня ядерного противостояния, которое соответствовало бы западной концепции «минимального ядерного сдерживания».

Стратегические ядерные потенциалы СССР и США, накопленные к концу 80-х годов, намного превзошли все теоретические пороги достаточности, чтобы обеспечить сокрушительный ответный удар при любом сценарии первого удара потенциального агрессора. Однако несмотря на то, что удерживать друг друга от нападения, вероятно, можно было ядерными силами, в десятки ряд меньшими, чем имелись на вооружении в тот момент, обе стороны по-прежнему осуществляли свои ядерные программы, исходя, в частности, из непомерно завышенных критериев неприемлемого ущерба в ядерной войне.

Причину этому, видимо следует искать в том, что обе стороны считали, что примерное равенство боевых возможностей стратегических ядерных сил сторон в различных видах боевых действий, обеспечивающее «равный ущерб» в ядерной войне, позволят им якобы поддерживать статус сверхдержав и переводить количественные параметры стратегических арсеналов в некие политические дивиденды. Эти ошибочные представления, господствующие в силу инерции мышления в сознании военно-про¬мышленных кругов обеих стран, которые, по-видимому, склонны были рассматривать ядерное оружие в качестве допустимого инструмента политики, не могли, разумеется, не накладывать свой негативный отпечаток на процесс ограничения и сокращения стратегических ядерных вооружений.

Одна из главных причин такого положения дел, по-видимому, заключается не только в давлении военно-промышленных комплексов обеих сторон на процесс переговоров, но и в том, что основные контуры договоров СНВ-1 и СНВ-2 сформировались в принципиально отличных от сегодняшних политических условиях, в контексте широкого политического компромисса, призванного вывести двусторонние отношения из состояния глубокого кризиса. Тогда важен был сам факт продолжающегося диалога по военно-стратегической проблематике двух крупнейших ядерных держав.

Сегодня ситуация иная. Учитывая, что программы создания стратегических вооружений первых десятилетий XXI века закладываются уже сейчас, чрезвычайно важным, с точки зрения укрепления стабильности и движения к «минимальному ядерному сдерживанию», а затем и к «миру без сдерживания», становится обеспечение непрерывности процесса ядерного разоружения, будь то через двусторонние переговоры или через согласованные односторонние меры. При этом основным их содержанием должно стать не просто дальнейшее, пусть радикальное, сокращение ядерных арсеналов, а коренная реорганизация остающихся ядерных сил, трансформация модели взаимного сдерживания.

Такая линия, как представляется, не только обеспечила бы непрерывность сокращения ядерных вооружений до уровня «минимального сдерживания», но и позволила бы в дальнейшем – во взаимодействии с другими ядерными державами – начать изучение путей совместного перехода от режима взаимного ядерного сдерживания к новой, значительно более безопасной модели стратегического взаимоотношения, обеспечивающей стабильность на неядерной основе.

О минимальном сдерживании. Суть минимального ядерного сдерживания, к которой Россия и США могли бы в принципе прийти уже в ближайшее время, заключается в достижении такого минимального уровня стратегических ядерных сил, на котором сохраняется их способность к сдерживанию через возможность нанесения заданного ущерба в ответном ударе. Что касается тактического ядерного оружия в Европе (ТЯО), то эта проблема имеет в гораздо большей степени политическое, нежели военное значение. На Западе тактическое ядерное оружие США, размещенное в Европе, всегда рассматривалось в качестве инструмента сдерживания гипотетического нападения СССР с применением превосходящих обычных вооруженных сил, а также как средство, обеспечивающее «трансатлантическую сцепку» с американскими стратегическими ядерными силами. Поэтому по своему назначению оно всегда считалось не столько тактическим, сколько «предстратегическим», равно как и предназначенное для применения на европейском ТВД ядерное оружие Франции и Великобритании. В этом контексте становится ясно, что, во-первых, паритет в этой области между НАТО и Россией – во всяком случае для Запада – не имеет сколько-нибудь существенного военного значения, и, во-вторых, уровень этих сил напрямую связан с балансом обычных вооружений в Европе. Ликвидация в соответствии с Договором ОВСЕ дисбалансов и асимметрий в области обычных вооруженных сил в Европе открыло реальную возможность и достаточно радикальных сокращений ТЯО до уровня минимального сдерживания. Каким будет этот уровень – возможно, следует определить в ходе специальных консультаций. Ясно, однако, что потенциалы сторон, которые будут приведены к этому уровню, должны исчерпываться именно функцией сдерживания и не создавать впечатления у другой стороны в том, что они могут быть использованы в первом ударе, в том числе в интересах развязывания и ведения боевых действий обычными вооруженными силами.

Задача полного преодоления ядерного сдерживания на тактическом уровне, то есть полной ликвидации тактического ядерного оружия в Европе, вероятно, может быть решена несколько позже, когда в Европе будет построена эффективная система коллективной безопасности. Однако, учитывая стремительность развивающихся в Европе и в мире перемен, такая перспектива не кажется такой уж отдаленной. К тому же гарантийный срок российских боеголовок ТЯО (по западным оценкам, около 18 тыс. ед.) в Европе истекает в 2005 г. К этому времени вполне реально рассчитывать на трансформацию НАТО в военную составляющую новой евроатлантической организации с участием России, что позволит поставить вопрос о «нулевом варианте» по ТЯО в Европе.

Существует еще одна немаловажная проблема, непосредственно связанная с определением уровня минимального ядерного сдерживания. Это ограничение и сокращение ядерного оружия морского базирования. Без ее решения усилия на других направлениях ядерного разоружения, скорее всего, будут обесценены, ибо появятся широкие возможности для интенсивного «перелива» военного соперничества в данное направление гонки ядерных вооружений, «флангового» обхода будущих договоренностей по СНВ и ТЯО. С учетом значительного военно-морского превосходства США и других стран НАТО, ядерные вооружения на морях имеют для России в плане сдерживания большое значение. Тем не менее еще СССР предложил США начать переговоры о поэтапном сокращении и ликвидации ядерного оружия морского базирования, в ходе первого этапа которых мог бы быть рассмотрен вопрос о ликвидации всего ядерного оружия на надводных кораблях. Видимо, это и привело бы к установлению минимального ядерного сдерживания на морях. Дальнейшие сокращения ядерного оружия были бы связаны с решением других проблем разоружения и с формированием на политическом уровне новой системы международной безопасности.

Радикальное понижение ядерного противостояния не реализуется напрямую и оказывается связанным с решением многих других военных, политических и других вопросов. В этом плане ядерное разоружение представляет собой лишь часть более широкого процесса, пролегающего через глубокие сокращения вооруженных сил и обычных вооружений и их структурную перестройку на началах ненаступательной обороны, через внедрение в межгосударственные отношения далеко идущих мер доверия; через коренные преобразования отношений Россия – Запад в целом; постепенное замещение военно-силовых инструментов поддержания мира гарантиями безопасности в политической, экономической, экологической и гуманитарных областях и их правовое закрепление в соответствующих двусторонних и многосторонних соглашениях. Не подлежит сомнению, что продвижение через двусторонние и многосторонние контролируемые соглашения к новым, определяемым уровнем минимального ядерного сдерживания, количественно-качественным параметрам ядерных потенциалов будет способствовать не только преодолению тех конфронтационных подходов, характеризовавших международную обстановку всего несколько лет назад, но и глубокой и необратимой перестройке международных отношений на качественно иной основе, зарождению по существу новых структурных элементов механизма взаимной безопасности и необходимых гарантий его эффективного функционирования.

Тут, однако, следует остановиться, ибо картина вырисовывается чересчур радужная. Вероятнее всего, одновременно с развитием данного процесса будут включаться и определенные механизмы торможения. Практика показала, что ядерное разоружение – это материал, обладающий «повышенной сопротивляемостью», и по мере приближения к рубежу, за которым закончится «контроль над вооружениями» и начнется собственно ликвидация ядерного оружия, сопротивление, видимо, будет нарастать. Иными словами, достижение уровня минимального сдерживания возможно прежде всего за счет резервов избыточности ядерных арсеналов, но чем дальше, тем труднее будет продвигаться этим путем. В конечном счете именно минимальное ядерное сдерживание может стать непреодолимым барьером к безъядерному миру, ибо достижение минимального согласованного уровня ядерных вооружений по существу не затрагивает основ сдерживания и отнюдь не дает ответа на вопрос: что же в итоге будет лежать в основе международной безопасности в безъядерном мире, какова альтернатива сдерживанию?

Одним прыжком преодолеть этот барьер и в одночасье покончить с ядерным оружием, как предлагают некоторые, видимо, не удастся, если человечество не увидит, что тот мир, в который оно вступает, будет безопасней прежнего. Ведь построение безъядерного мира в современных условиях не может, разумеется, пониматься как простой возврат к миру доядерному, со всеми его проблемами и противоречиями.

Сдерживание и нераспространение. Парадоксом ядерного сдерживания как средства обеспечения безопасности является то, что для его эффективности необходимо, чтобы каждое из государств было уязвимо от ядерных сил других государств, в том числе в случае их применения в ответном ударе. Для того чтобы ядерное сдерживание обеспечивало стратегическую стабильность, эта уязвимость должна быть постоянной и устойчивой. Такая уязвимость заставляет все страны ядерного клуба максимально исключать возможность конфронтации и искать в конфликтных ситуациях компромиссные решения, что делает уязвимость стабилизирующим фактором и в политической жизни. Любая попытка одного из государств снизить степень своей уязвимости до уровня, который вызовет у других государств сомнение в эффективности сдерживания, у других государств - стремление повысить эффективность своих сил сдерживания до уровня, обеспечивающего необходимую уязвимость, то есть приведет к гонке в области стратегических вооружений.

Однако если на глобальном уровне – во взаимоотношениях великих держав – взаимное ядерное сдерживание, возможно, является механизмом стабилизации и мирового управления, то на региональном уровне этот механизм оказывается малоэффективным. Более того, ставка на сдерживание со стороны великих держав входит в противоречие с асимптотической целью полной ликвидации ядерного оружия, зафиксированной в Договоре о нераспространении ядерного оружия 1968 года, и морально оправдывает стремление других государств к обладанию им. Сдерживание может стать недостаточно эффективным против потенциальных «неразумных» государств, которые могут рискнуть применить свои вооруженные силы, включая их ядерную компоненту, и пренебречь опасностью ответного удара. Хотя нет фактов, подтверждающих существование полностью «неразумных» государств, нельзя принципиально исключить их появления в будущем или возникновения условий, которые сделают их поведение таковым. Наконец, сдерживание, построенное на угрозе ответных ядерных репрессий на агрессию, не срабатывает при развязывании военных конфликтов и войн с использованием обычного оружия. Ситуация, когда ответная ядерная угроза возмездия не может быть реализована, лишь дискредитирует доктрину ядерного сдерживания.

Асимптотический (от греч. несовпадающий) - кривой с бесконечной ветвью, прямая, к которой эта ветвь неограниченно приближается.

Ясно, что современные варианты доктрины сдерживания, унаследованные странами после «холодной войны», совершенно неадекватны новой международной ситуации и неприменимы для борьбы против распространения ОМУ и ракетных средств его доставки. Вызывает удивление, например, одно из положений национальной военной стратегии США, согласно которому «наличие мощного потенциала сдерживания во многих случаях является решающим фактором предотвращения распространения ОМУ». Факты современной политической жизни не дают оснований для подобного рода выводов. Вполне вероятно, что сдерживание в классическом смысле слова, то есть военное (ядерное) сдерживание, здесь вообще не применимо. Гораздо эффективнее сдерживание путем угрозы применения экономических санкций и т.д. Если же говорить о ядерном военно-силовом сдерживании против государств и режимов, исповедующих цели агрессивного национализма и готовых ради их осуществления использовать ОМУ и ракетные средства, то для этих целей нет необходимости держать несколько тысяч боезарядов – достаточно и нескольких десятков. Тем более что ряд боевых задач, ранее планировавшихся с применением ядерного оружия, теперь может быть решен с помощью высокоточного оружия. Для сдерживания «ядерных авантюристов» нет необходимости и совершенствовать ядерное оружие. Достаточно с избытком и того уровня, который есть. Испытания ядерного оружия также не нужны.

В перспективе ядерные средства, которые останутся в результате их радикальных сокращений, было бы целесообразно передать под командование ООН и использовать по решению Совета Безопасности. При такой постановке вопроса режим нераспространения мог бы быть превращен в непременный и обязательный атрибут международного поведения.

В определенных случаях, создающих угрозу миру и безопасности, Совет Безопасности ООН мог бы принимать решение о введении в отдельных странах или регионах обязательного режима нераспространения под контролем МАГАТЭ.

Это, конечно, дело далекого будущего, однако уже сейчас можно было бы предпринять шаги в направлении «легитимизации» доктрины ядерного сдерживания в отношении обладателей ОМУ и ракетного оружия, в том числе, в рамках ООН. Сдерживание распространения и возможного боевого применения ОМУ значительно обесценит для стран «третьего мира» и ракетные средства доставки, поскольку при обычном боевом снаряжении доступное им ракетное оружие пока не так эффективно.

Несомненно, что разработка нового варианта доктрины сдерживания будет являться мощным стабилизирующим фактором в конфликтных регионах. С другой стороны, следует отметить, что декларация несостоятельности сдерживания по отношению к «специфическим» странам может оказать весьма негативное влияние на процесс распространения, поскольку она ведет к девальвации позитивных гарантий, предоставленных неядерным государствам (которые, в значительной степени определяли – и в момент заключения ДНЯО, и в настоящее время – приверженность многих государств этому Договору).

Суть доктрины сдерживания применительно к распространению ОМУ могла бы состоять в угрозе ответных действий, обеспечивающих нанесение «агрессору» ущерба, обесценивающего для него ту цель, которую он преследует приобретая (или создавая) ОМУ, ракетное оружие или осуществляя их боевое применение. При этом средства обеспечения доктрины сдерживания могут включать политические, экономические и военные санкции. Политические санкции должны быть направлены на подрыв политического престижа государства; экономические – на подрыв экономической мощи государства путем различных форм ограничения международной экономической и финансовой деятельности государства; военные – на ослабление его военной мощи (в первую очередь в части потенциала ОМУ и ракетного оружия), снижение эффективности управления боевыми действиями, снижение (уничтожение) промышленного и экономического потенциала. Вид санкций, масштаб и форма их применения должны быть действенны, но адекватны действиям другой стороны и минимизировать возможность эскалации конфликта.

Для применения политических и экономических санкций к государству достаточно подтверждение фактов распространения, приобретения и использования технологий производства ОМУ или его приобретения (не говоря уже об их применении), особенно тех, приобретение и использование которых противоречит международным договорам, ограничивающим их распространение (например, ядерное, химическое и биологическое оружие). Распространение ракет, технологий их производства также может быть поводом к применению политических и экономических санкций. Однако отсутствие широких международных договоров, ограничивающих и запрещающих распространение ракетного оружия и технологий их производства (РКРТ такого статуса пока не имеет), делает легитимность таких действий недостаточной. Военные санкции против государства, обладающего или применившего ОМУ и ракетное оружие, возможны только в случае начала с его стороны боевых действий против других государств, или в случае получения мандата от ООН на военные санкции в случае угрозы развязывания военного конфликта со стороны этого государства.

При реализации военных санкций, вероятно, не вызывает сомнение принцип адекватности вида применяемого в процессе санкций оружия. В частности вряд ли оправдано применение ОМУ в ответ на применение обычного оружия. Эта адекватность (и понимание ее легитимности) заставляет государства отказываться от применения ОМУ первыми и таким образом обеспечивает эффективность сдерживания от применения ОМУ. Сдержать применение ракетного оружия (с обычным снаряжением) военными мерами вряд ли удастся, поскольку, во-первых, для этого нет законных оснований и возможно потребуется применение ядерного оружия, что вряд ли оправдано и целесообразно. В то же время, учитывая, что сдерживание применения ОМУ достаточно эффективно, и что ракетные средства доставки стран третьего мира с обычным оружием малоэффективны, доктрина сдерживания применения ОМУ косвенно сдерживает распространение ракет, поскольку снижает стимулы к его приобретению.

Учитывая, что политические и экономические санкции эффективны, если их поддерживают другие страны, а военные санкции (особенно в случае, если применяющая эти санкции страна не является объектом агрессии) требуют мандата ООН, то очевидно, что доктрина сдерживания – должна быть доктриной мирового сообщества. Поэтому для того чтобы стать эффективной, доктрина сдерживания должна быть заранее и четко провозглашена. Должны быть определены условия и порядок ее применения. Политический механизм, приводящий в действие как доктрину сдерживания, так и ее конкретное применение в каждом конкретном случае – это механизм ООН – Совет Безопасности. Было бы целесообразно, чтобы реализацию доктрины по мандату ООН взяли на себя государства – постоянные члены Совета Безопасности, являющиеся ядерными державами. Эти страны должны создать специальный военный механизм, организующий и применяющий доктрину сдерживания. При этом необходима специальная разработка правовых основ доктрины и утверждение ее в ООН.

Сотрудничество между Россией и США в этой области могло бы состоять, в первую очередь, в разработке принципов доктрины сдерживания, в которых должны быть определены ее суть, международные организации и государства, которые могут и должны принимать решения о ее применении. На более позднем этапе оно (в случае санкционирования этих действий ООН) могло бы состоять в реализации этой стратегии в различных районах мира, путем образования вместе с другими странами совместных миротворческих сил, и обеспечения проведения военных операций необходимым оружием и их поддержкой со стороны информационно-разведывательных систем, что потребует создания системы сначала двустороннего, а затем и многостороннего мониторинга распространения ОМУ и ракетного оружия.

Можно ли трансформировать сдерживание? Ситуация взаимного ядерного сдерживания – пусть даже и минимального – находится в вопиющем противоречии с провозглашенной идеей партнерства. Какие бы неимоверные усилия не предпринимались на самом высоком политическом уровне с тем, чтобы вырваться за пределы «холодной войны», ситуация взаимного ядерного сдерживания, материализованная в военных потенциалах, теоретически способна воспроизводить всю совокупность конфронтационных межгосударственных отношений.

В доктрине сдерживания имманентно заложена концепция «злобного врага», идея взаимного запугивания и состязания в наращивании ядерных вооружений. Она как бы абсорбирует в себе – а вернее, в инструментах своего существования – весь груз накопленных за долгие годы взаимного недоверия, подозрительности, вражды и ложных, часто окарикатуренных представлений друг о друге. Постепенное преодоление всех этих стереотипов, по всей вероятности, предполагает и новый взгляд на доктрину ядерного сдерживания, ее кардинальную трансформацию.

Имманентный (от лат. пребывающий в чем-либо, свойственный чему-либо) – нечто внутреннее, присущее какому-либо предмету, явлению, процессу. Противоположность имманентному – трансцендентный.

Сохранение взаимного ядерного сдерживания означает, что ядерная угроза по-прежнему персонифицирована, иными словами, каждая из сторон рассматривает другую в качестве безусловного материального носителя такой угрозы. Отсюда – возможность неверных оценок реальных намерений другой стороны, представляющих собой главную причину потенциальной дестабилизации стратегической обстановки. Взаимное ядерное сдерживание в лучшем случае обеспечивает равную опасность, которая является ничем иным, как эрзацем, суррогатом подлинной безопасности. Даже если угроза преднамеренной ядерной войны будет сведена к нулю, вместе с ядерным оружием останется и опасность ее возникновения в результате случайности, просчета либо провокации. Поэтому даже достаточно низкий уровень ядерного баланса несовместим с реальной – будь то международной или национальной безопасностью, – которая по своему определению является отсутствием опасности. Поэтому здравый смысл говорит: надо вести речь не о сдерживании с помощью ядерного оружия, а о сдерживании самого ядерного оружия. Это означает отказ от его наращивания и совершенствования, постепенное, но неуклонное уничтожение его запасов, вплоть до полной ликвидации и запрещения производства. Можно с уверенностью сказать, что будущего за доктриной ядерного сдерживания нет, если, в частности, исходить из того, что человечество будет двигаться к новой мировой общности ХХI века.

Не случайно в этой связи уже сейчас многие аналитики начинают поиск путей если не выхода за пределы ядерного сдерживания, то, по крайней мере, радикальной трансформации этой опасной доктрины.

Один из вариантов обсуждаемой в международном сообществе трансформации ядерного сдерживания можно было бы отнести к функциональному (operational). Его обсуждение было активизировано известным заявлением Б.Н. Ельцина в мае 1997 года в Париже о том, что российские боеголовки более не нацелены на страны НАТО. Фактически это означает исключение из системы (режима) боевого дежурства любых видов ракетно-ядерных средств, которые могли бы быть нацелены на государства-члены НАТО, включая США. При этом несение повседневного дежурства, как затем разъяснило Министерство обороны Российской Федерации, организуется только в интересах осуществления эксплуатации таких средств и обеспечения ядерной безопасности. Как было сказано, эта важная мера дает право рассчитывать на взаимность со стороны всех наших партнеров. Как известно, существует российско-американская декларация о ненацеливании ракет США и России соответственно на объекты, расположенные на территории России и США. Такая договоренность имеется и между Россией и Великобританией.

Вместе с тем, заявления о ненацеливании не решают основных проблем военных специалистов, отвечающих за национальную безопасность. В этом плане характерно мнение Председателя Подкомиссии по НИОКР в военной области конгрессмена-республиканца К. Уэлдона, который заявил, что ненацеливание нисколько не способствует укреплению национальной безопасности США, а, наоборот, является «дезориентирующим фактором», создающим ложное впечатление защищенности и отвлекает внимание от «истинных потребностей» скорейшего развертывания национальной ПРО. При этом на слушаниях на экспертном уровне было подчеркнуто, что «ненацеленность» не поддается проверке, так как обратный процесс занимает считанные секунды, а заявленный Россией «нулевой вариант» нацеливания при несанкционированном пуске, якобы, автоматически сбрасывается, и срабатывает одна из прежних программ поражения целей, сохраненных в памяти компьютера.

Таким образом, «ненацеливание», как таковое, является исключительно политико-психологической мерой. Поэтому проблема состоит в том, как «перевести ее на технический язык», сделать транспарентной, контролируемой и эффективной в плане укрепления взаимной безопасности.

Транспарентный (от англ. transparent) – прозрачный.

Конкретные предложения на этот счет – поэтапное снижение боеготовности СНВ на взаимной основе – излагают на страницах газеты «Вашингтон пост» бывший председатель сенатского комитета по делам вооруженных сил Сэм Нанн и эксперт по проблемам разоружения из Института Брукингса Брюс Блэйр. «Для США и России – пишут эксперты, – пришла пора избавиться от психологических оков политики сдерживания, снять с боевого дежурства стратегические силы и задействовать новую формулу, которая привела бы в соответствие ядерную политику с установившимися между двумя странами отношениями в политической области». По мнению Нанна и Блэйра, на смену доктрине «взаимного гарантированного уничтожения» времен «холодной войны» должна прийти доктрина «взаимной гарантированной безопасности».

Под снятием с боевого дежурства подразумевается осуществление системы мер, которые увеличили бы время, необходимое для подготовки ядерных сил к запуску. При драматическом изменении обстоятельств интересы обеспечения национальной безопасности могли бы потребовать отмены этих мер и возвращения сил в боеготовое состояние. Однако решение о снятии сил с боевого дежурства понесло бы разумную задержку в процесс запуска стратегических носителей, что благоприятно бы влияло на создание более надежного контроля над ядерными силами, снижение повседневной напряженности, связанной с ядерным оружием, а также способствовало бы укреплению уверенности в намерениях другой стороны. Снятие с боевого дежурства не означает ликвидации ядерного оружия, но оно, в отличие от принятой в 1994 году российско-американской декларации о ненацеливании ракет, которые вновь могут быть нацелены на свои прежние объекты в течение считанных секунд, устранит ситуацию, когда ядерные силы обеих сторон находятся в режиме запуска «по предупреждению».

В развитие этих идей специалисты США предлагают некоторые шаги, которые могли бы быть предприняты уже в ближайшее время:

– Соединенные Штаты могли бы снять с ракет МХ блоки управления и хранить их внутри шахтных пусковых установок этих МБР;

– на защитные крышки российских и американских ракетных шахт могли бы быть установлены тяжелые предметы, а пороховые заряды, которые сегодня используются для экстренного открытия крышек шахт, могли бы быть демонтированы;

– Россия могла бы снять со своих ракет – как стационарных, так и мобильных – бортовые источники питания;

– российские мобильные ракеты могли бы быть выведены из своих гаражей и развернуты в направлении на юг с тем, чтобы затруднить быстрый пуск ракет в северном направлении (то есть по Соединенным Штатам). Мобильные пусковые установки могли бы быть поставлены на козлы, а шины с их колес, в этом случае были бы сняты. Для того чтобы сделать невозможным быстрый пуск ракет в то время, когда мобильные пусковые установки находятся в своих гаражах, поверх открывающихся крыш гаражей могли бы быть уложены тяжелые металлические балки;

– Соединенные Штаты могли бы сократить долю своих стратегических подводных лодок, постоянно находящихся в море, с нынешних двух третей до одной трети;

– Россия могла бы снять и отправить на объекты хранения боеголовки ракет подводных лодок, которые в готовности к немедленному пуску ракет несут дежурство у пирсов, оставаясь при этом крайне уязвимыми. Крышки нескольких пусковых установок подводных лодок, находящихся в базах, могли бы оставаться открытыми с тем, чтобы сделать возможной проверку. Пусковые установки, крышки которых были бы открыты, ежедневно менялись бы;

– в море как российские, так и американские подводные лодки могли бы находиться в состоянии пониженной, а не полной готовности. Такая мера гарантировала бы, что для подготовки к запуску ракет подводным лодкам понадобилось бы несколько часов.

Нанн и Блэйр предлагают всерьез подумать о немедленном снятии нескольких сотен боеголовок с ракет, стоящих на боевом дежурстве в обеих странах, с тем, чтобы поощрить принятие и других мер по снижению боеготовности. «Если бы Соединенные Штаты сняли с дежурства ракеты МХ и поместили бы в контролируемое хранилище применяемые на ракетах "Трайдент-2" боеголовки W-88, – обе эти системы российские военные рассматривают как средство нанесения первого удара – то Россия, вероятно, готова была бы снять с боевого дежурства основную часть своих стратегических сил, предназначенных для запуска по оповещению. В этом случае число готовых к немедленному запуску российских боеголовок упало бы со многих тысяч до всего лишь нескольких сотен».

Можно, вероятно, согласиться с американцами в том, что все эти меры могут быть быстро реализованы на взаимной основе без проведения длительных переговоров по контролю над вооружениями. Они недороги и проверяемы путем непосредственного наблюдения с использованием обычных мер проверки и существующей системы контроля на месте. Отход от этих мер требует времени и легко проверяем.

Вместе с тем, предлагаемый функциональный вариант – при всей его кажущейся простоте – оставляет много вопросов. За скобками вновь остаются КРМБ, а также высокоточное обычное оружие – сферы, где США имеют серьезные преимущества. Не вполне понятно в этом случае и влияние даже «ограниченных» систем ПРО на стратегическую стабильность. Ничего не говорится о третьих ядерных державах, которые не могут в этом случае, разумеется, остаться в стороне. Главное же заключается в том, что принятие подобных мер предполагает другой уровень взаимного доверия между Россией и США.

Пока же до реального (а не декларативного) партнерства между Россией и США еще очень далеко. Во всяком случае официальная военная доктрина США по-прежнему акцентирует необходимость всемерного сохранения и укрепления сил ядерного сдерживания, для этого проводится соответствующая их модернизация, направленная на повышение боевой устойчивости, скрытности, безопасности и «живучести» ПЛАРБ; продления сроков эксплуатации боеголовок МБР; расширение боевых возможностей воздушного компонента СНС, включая принятие на вооружение новых стратегических бомбардировщиков В–2. В документах Пентагона, определяющих общие цели и задачи, поставленные перед стратегическими наступательными силами, сохраняется возможность нанесения ядерного удара по российским военным и гражданским объектам, расширяется перечень целей на территории Китая. В последнее время американцы отказались лишь от принципа времен «холодной войны», согласно которому вооруженные силы должны быть подготовлены к тому, чтобы вести затяжную ядерную войну и формально признали, что ни одна страна не выйдет победителем в крупном ядерном конфликте.

В то же время от разработчиков военной политики требуется сохранить существующие возможности для ядерных ударов по военному и гражданскому руководству и ядерным силам в России.

Таким образом, незначительные подвижки в современной ядерной стратегии США относительно периода «холодной войны» еще раз наглядно демонстрируют сохраняющийся огромный разрыв между декларативной политикой и ее практическими намерениями, реализуемыми в конкретном военном планировании, в отношении России. В этих условиях можно с уверенностью предположить, что и Россия в этом вопросе во главу угла поставит национальные интересы, а приоритет отдаст национальной ядерной стратегии, а не переговорам. Эта стратегия заключается не в том, чтобы попытаться развернуть максимальное количество вооружений или даже во что бы то ни стало сохранить паритет с США, а в том, чтобы обеспечить неуязвимость СЯС, их управляемость путем совершенствования и должного финансирования обеспечивающих систем (СПРН, СККП и др.), сохранения ключевых компонентов ядерной триады, а также соответствующей научной и производственной базы.

С другой стороны, в последнее время многие сенаторы США считают необходимым подтолкнуть администрацию к полномасштабному диалогу с Россией по корректировке подходов к стратегической стабильности и безопасности, успешно начатого, как они считают, при администрации Дж. Буша-старшего, и фактически сведенного на нет за последние 10 лет, несмотря на имеющиеся договоренности на этот счет. Заявляя, что блоки и барьеры, которые разделяли мир на протяжении последних 50 лет в основном демонтированы, и сейчас главная задача – строительство новых институтов и взаимопонимания, адаптация старых, они, в частности, отмечают, что в новых условиях стал устаревшим и ненужным центральный принцип внешней политики США – сдерживание. Вместо этого все более решающее влияние на состояние международных отношений оказывают «силы интеграции» (экономические, технологические, политические). Задача США – найти свое место в этом изменившемся мире и взять на себя лидерство в строительстве мирного и безопасного будущего.

В условиях заметного падения у американцев интереса к проблеме разоружения неожиданно большое внимание было проявлено политической элитой США к публичным выступлениям в последние годы генерала в отставке Джорджа Ли Батлера. Бывший главком стратегического авиационного командования, в чьем ведении находились стратегические ядерные средства наземного и воздушного базирования, начал последовательно проводить идею радикального сокращения ядерных вооружений. В общем плане Дж. Батлер выступает за паритетное с Россией и значительное по масштабу сокращение стратегических сил, а также кардинальный пересмотр ядерной политики с целью отказа от «стратегии ядерного сдерживания путем устрашения».

С практической точки зрения, он предлагает не только отменить дежурство в постоянной готовности ядерных сил наземного и морского базирования, но и перебазировать оставшиеся тактические ядерные заряды из Европы на территорию США, официально объявить об отказе от применения ядерного оружия первыми.

Есть основания полагать, что идея радикального сокращения ядерных вооружений в перспективе будет одобрена администрацией США. Учитывая, что ядерное разоружение обещает благоприятное для Соединенных Штатов изменение баланса сил в сопоставлении с Россией, администрация может посчитать его способом заставить ее отказаться от ядерного оружия, остающегося, по мнению американских аналитиков, последним ее атрибутом как великой державы. Кроме того, Белый дом не может не принимать во внимание тот факт, что вопрос о сокращении ядерных сил поднимается в то время, когда Пентагон в связи с активной военной политикой США в Центральной Азии и на Ближнем Востоке, испытывает нехватку средств на развитие обычных высокоточных вооружений, считающихся более перспективными, с точки зрения обеспечения военного превосходства. Одним из существенных резервов представляется сокращение расходов на ядерные силы, которые в настоящее время достигают, по разным оценкам, 25–33 млрд долларов США ежегодно.

Доктрина «зазеркалья». Одним из самых веских аргументов против доктрины ядерного сдерживания на современном этапе является, пожалуй, тот, что она является органическим элементом сложившейся после Второй мировой войны системы международной безопасности, от которой мы пытаемся избавиться в обозримой исторической перспективе.

Если посмотреть на доктрину сдерживания в этом широком историческом контексте, ее абсурдный характер обнаруживается со всей очевидностью. Прежде всего, сторона, исповедующая эту доктрину, кладет в основу своей политики наихудший вариант развития событий, исходя не из действительных намерений оппонента, а из оценок – подчас весьма произвольных – того потенциального вреда, который он может ей нанести. Трудно представить себе более нелепую ситуацию: ведь если ее спроецировать на отношения между людьми, наша жизнь станет невыносимой, поскольку в этом случае в каждом прохожем мы видели бы потенциального грабителя, насильника или убийцу. Тем не менее в доктрину сдерживания органически заложены именно подобные представления.

Другим имманентным пороком этой доктрины является полное несоответствие между предполагаемой рациональностью угрозы применения ядерного оружия и полной иррациональностью его применения в случае, если сдерживание «не сработает». Ибо если теоретически казалось бы, имеет смысл удерживать противника от нападения угрозой ответного удара, то никакого разумного обоснования нанесению такого удара найдено быть не может.

В самом деле, какой разумной цели могла бы достичь через удар возмездия сторона, подвергшаяся ядерному нападению? Ведь она была бы по существу уничтожена и, следовательно, цели обеспечения безопасности уже бы не было. Единственно возможным мотивом ответного удара может выступить лишь жажда отмщения по принципу: «умирать, так с музыкой!». Однако месть, хотя и свойственна природе человека, не является ни разумным, ни конструктивным действием.

Таким образом, доктрина сдерживания, предполагающая ответный ядерный удар в качестве «наказания» агрессора, применяющего ядерное оружие первым, по сути, полностью расходится с традициями военного дела. Не предлагая каких-либо мер для обороны в традиционном смысле, но обещая подвергнуть отечество агрессора уничтожению (если таковым окажется удел собственного отечества) она доходит до еще большего абсурда, выдвигая требование, чтобы ни одна из сторон не предпринимала серьезных усилий для защиты своего населения. Ведь именно в этом, если отбросить всякого рода эмоциональные и риторические соображения, состояла суть Договора по ПРО. Фактически этот Договор – при всей его важности для стратегической стабильности – предписывал строить национальную безопасность лишь на твердой уверенности в уничтожении вероятного противника, как будто цель состоит именно в его уничтожении, а не в том, чтобы избежать собственного уничтожения.

Возможно поэтому доктрина сдерживания порождает ощущение ирреальности: военный стратег должен непрерывно строить сценарии ядерных ударов и контрударов, в предотвращении которых и состоит, согласно этой доктрине, предназначение всего стратегического планирования. С позиций простой человеческой логики, она представляет собой некое фантастическое умозрительное построение, вырабатываемое на протяжении более чем четырех десятилетий, в котором формальной логике, не сдерживаемой ни моралью, ни фактами действительности, ни элементарным здравым смыслом, было дозволено буйствовать на правах «чистой» теории, допускающей истребление человечества.

Ясно и то, что планируемые на основе доктрины сдерживания действия не могут быть не только рационально обоснованы, с точки зрения классической военной стратегии, но и оправданы с позиций какой бы то ни было системы морали. Стоит признать «стратегическую необходимость» планирования мучительной смерти сотен миллионов людей и убийства целых народов, как тут же выясняется, что мы живем в мире, в котором мораль и реальность обитают в двух обособленных друг от друга сферах. Вся стратегическая мудрость обращается в моральную бессмыслицу, И нам остается только выбор: либо стать стратегическими профанами, либо сознательно отбросить все нравственные, моральные, эмоциональные и другие соображения – то есть все то, что помимо способности к абстрактному мышлению, присуще представителям рода человеческого.

У доктрины ядерного сдерживания есть еще один аспект, о котором ее ярые адепты предпочитают умалчивать. Угроза уничтожения вероятного противника идентична угрозе уничтожения всего человечества. Современные исследования вероятных последствий ядерной войны недвусмысленно свидетельствуют о том, что результат окажется одинаковым как для агрессора и карающего его, так и для стороннего наблюдателя. Таким образом, «безопасность» ядерных держав куплена здесь фактически ценой угрозы истребления всего человечества.

Адепт (от лат. достигший) – 1) посвященный в тайны какого-либо учения, секты;

2) ревностный приверженец какого-либо учения, идеи.

В мире, где господствует доктрина сдерживания, ядерные силы государств по существу соединены в одно целое – своего рода «машину судного дня», которая покарает всех уничтожением, если сдерживание «даст сбой». И каждому члену «ядерного клуба» фактически предоставлена возможность наложить вето на дальнейшее существование рода человеческого. Если бы какое-либо общество предоставило каждому своему гражданину возможность убивать других граждан, то, вероятно, оно считалось бы по меньшей мере абсурдным. Однако по какой-то причине, когда дело касается организации целого мира и обеспечения его выживания, находится немало ответственных политиков, которые рассматривают такой порядок вещей как шедевр мудрого государствования.

Будучи не в состоянии отрицать очевидные пороки доктрины сдерживания, эти политики приводят «козырной», с их точки зрения, довод: сдерживание обеспечивало мир в течение более чем сорока лет. При этом они, однако, не приводят никаких доказательств. Впрочем, это не удивляет. Доказать данный тезис и в самом деле не представляется возможным: с тем же основанием можно сказать, что мир в эти годы сохранялся, например, за счет братской любви. Ведь это проверить уже никак нельзя.

Однако даже если допустить, что мир обеспечивается именно доктриной сдерживания, следует признать и то, что цена, которую приходится платить за него, слишком высока. С тех пор как человечество вступило в ядерный век, оно живет в обстановке, когда механизм уничтожения полностью отлажен, и спусковой крючок удерживается на волоске от того, когда он будет внезапно и стремительно приведен в действие. Разум отказывается верить в то, что столь многое зависит от столь малого, что весь окружающий человека природный мир, равно как и сама человеческая цивилизация, дополнившая чудеса эволюции своими собственными чудесами искусства, науки, социальной организации и духовного возвышения, в один миг могут уйти в небытие.

Угроза полного истребления несоизмерима ни с какой другой опасностью, с которой человечеству приходилось сталкиваться на протяжении всей своей истории. Сама вероятность того, что ядерная катастрофа могла бы завершиться его исчезновением, как представляется, лишает членов мирового сообщества всякого права вести столь рискованную игру. Ведь другого шанса предоставлено уже не будет. В этой связи господство в сегодняшнем мире доктрины ядерного сдерживания можно расценивать лишь как свидетельство того, что по какой-то причине человечество до сих пор по сути отказывается всерьез считаться с тем исключительным значением, которое имеет для него вступление в ядерный век, и пока не вышло из состояния странного интеллектуального и морального оцепенения, парализующего волю к жизни и к решительным действиям во имя ее сохранения.

Вероятно, есть только одно рациональное объяснение этому поразительному явлению: с появлением ядерного оружия традиционный образ военно-политического мышления и по сей день не изменился. Ядерная революция не привела к перестройке сознания. Возникла ситуация, когда человечество, с одной стороны, стало располагать чудовищной военной силой, применение которой чревато его полным истреблением, а с другой – продолжает цепляться за представления доядерного века, будто такое истребление остается невозможным. В сущности, мы пытаемся довольствоваться ньютоновской политикой в эйнштейновском мире.

Доктрина ядерного сдерживания представляет собой по сути дела отталкивающий политический и интеллектуальный продукт попытки человечества жить одновременно в двух мирах – ядерном научном и доядерном военном и политическом, или иначе – проявление фундаментального разрыва между доядерной основой подхода человечества к политической жизни и реальностями современного ядерного мира. Однако самого осознания этой непреложной истины недостаточно для преодоления этой доктрины. Политические реальности нашего времени таковы, что наметившаяся в последнее время «деперсонификация» ядерной угрозы должна быть формализована в виде соответствующих договоров о ядерном разоружении.

Можно ли выйти за пределы сдерживания? Анализ политических и военных аспектов доктрины сдерживания недвусмысленно свидетельствует о том, что она внутренне противоречива и крайне опасна.

Классическим выражением философии, на которой основана эта доктрина, является известное изречение Уинстона Черчилля. Он заявил в палате общин в 1955 году, что благодаря ей «безопасность явится здоровым дитем страха, а выживание – близнецом уничтожения». В этом состоит главный порок, составляющий «сердцевину» доктрины сдерживания: мы пытается избежать самоистребления, угрожая совершить его. Если безопасность – это «здоровое дитя страха», то свое существование мы должны основывать на страхе. И если выживание – это «близнец уничтожения», то мы должны культивировать уничтожение. Но тогда мы должны смириться и с тем, что в конечном итоге мы можем получить его. Ведь то, что катастрофа до сих пор не произошла, не означает, что она не произойдет никогда. И если исходить из теории вероятности, то следует констатировать, что пока ядерное оружие не изъято из арсеналов государств, война не только может произойти, но неизбежно произойдет, если не в этом году, то в следующем, а если не в следующем, то через два, через три или через десять лет. В этом смысле мы превратились в заложников ядерного оружия и живем как бы в долг: каждый год человеческой жизни на планете – это одолженный год, и каждый прожитый день – это одолженный день.

Полагаясь на страх, мы делаем больше, чем терпим его присутствие в нашем мире, мы уповаем на него. По этой логике, вместо того, чтобы избавиться от ядерного оружия, мы еще крепче связываем с ним свое бытие, сознательно существуя на краю гибели. Нельзя не видеть поэтому, что дилемма доктрины сдерживания, состоящая в том, что ради спасения человечества, его выживание надо поставить под угрозу, – это западня, из которой нет выхода до тех пор, пока государства располагают ядерным оружием. Единственный способ вырваться из нее – снять с ядерного оружия ответственность за обеспечение обороны отечества.

И здесь мы подходим к самому главному. Реальна ли эта задача? Сторонники доктрины ядерного сдерживания не устают утверждать, что замены этой доктрине нет, поскольку она является всего лишь концентрированным выражением военно-силового противоборства государств на международной арене, которое на протяжении всемирной истории составляло основу системы международных отношений. С этим доводом трудно не согласиться. Неоспоримой реальностью нашего времени, однако, является и то, что ядерная революция по существу взорвала эту систему, властно поставив в повестку дня мировой политики вопрос о поиске для нее творческой альтернативы.

Главное достоинство доктрины ядерного сдерживания, само внедрение которой в политическое мышление государств отчасти явилось отражением кризиса его традиционных, казалось бы, незыблемых, военно-силовых постулатов в ядерный век состоит в том, что она исходит из совершенно верной посылки, согласно которой конфликт с применением ядерного оружия не может завершиться победой ни одной из сторон и угрожает уничтожением всего человечества. Из признания недостижимости победы в такого рода столкновении доктрина сдерживания делает вывод о том, что единственная цель обладания ядерным оружием – это предотвращение самой войны. В этом смысле в создавшихся условиях реальное оружие наполовину уже утратило свою роль: оно превратилось в чисто психологическое оружие, предназначение которого состоит не в применении, а в поддержании некоего постоянного состояния ума – страха в противнике. И наши генералы стали уже психологическими солдатами – мастерами военной игры у компьютерного терминала, но к счастью не на поле боя. Поэтому наш мир превратился в известном смысле в «зазеркалье», в котором стратегия противостоит стратегии, а сценарий войны «воюет» с другим столь же фантастичным сценарием.

Что же мешает завершить ядерную революцию и сделать само ядерное оружие достоянием фантастики – не ракетами, застывшими в шахтах, в готовности к пуску, а только мыслью в наших умах? Честный ответ на этот вопрос, вероятно, может быть только один: в то время как чудовищная мощь ядерного оружия привела фактически к самоотрицанию войны, а вместе с этим сделала несостоятельной существовавшую веками систему международных отношений, основанную на военной силе, никаких серьезных совместных усилий по созданию системы, ее заменяющей, по сути, предпринято не было. Поэтому и вопрос об альтернативе сдерживания до сих пор остается без ответа.

Было бы, вероятно, ошибкой сказать, что поиск такой альтернативы не начался вообще.

В частности, в свое время СССР сформулировал основы всеобъемлющей системы международной безопасности в военной, политической, экономической и гуманитарной областях. Однако эта идея не нашла понимания со стороны Запада, поскольку в его представлении такая система не способна привести к исчезновению конфликтов и отменить вековые законы взаимодействия государств на основе факторов силы. А потому она и не могла стать альтернативой сдерживания. С другой стороны, обсуждение в США вопроса о пересмотре существующей военно-стратегической доктрины, в связи с уменьшением военной угрозы со стороны России пока не привело к сколь бы то ни было серьезному отходу политической элиты от ориентации на тот или иной вариант прежней доктрины, будь то «просвещенное сдерживание», «оборонительное сдерживание», «неагрессивное сдерживание», «сдерживание-предотвращение ядерной войны» и т.д. Даже наиболее радикальное предложение США в этом ряду – «стратегическая оборонная инициатива» (СОИ), которая, как обещал Рейган, должна была вести к «отмене» доктрины ядерного сдерживания, на поверку оказалась, как впоследствии признавали многие американские специалисты (и, в частности, К. Эдельман), попыткой подвести под эту доктрину лишь новую материально-техническую базу.

В этом контексте приходится признать, что в условиях разделенного мира задача понижения уровня ядерного противостояния, по всей вероятности, исчерпывается достижением уровня минимального ядерного сдерживания. Для того чтобы полностью преодолеть сдерживание, необходимо изменить и существующую в настоящий момент структуру международных отношений, неотъемлемой чертой которой является сохранение пока еще серьезных различий в позициях технологически развитых государств и нестабильности в мире развивающихся стран. Это, вероятно, возможно лишь на основе внедрения в современную систему международных отношений элементов «всемирного федерализма», позволяющего в перспективе выйти на их кардинальную перестройку по принципу «Соединенных Штатов Мира». Это была бы централизованно регулируемая система, в которой ее члены добровольно передали бы часть своего национального суверенитета наднациональному демократическому органу. Такой механизм и был бы надежной альтернативой ядерному сдерживанию.

На первый взгляд такая перспектива кажется утопией – настолько она расходится с сегодняшними реальностями и не похожа на все, что мы видим вокруг.

Вместе с тем тенденции международного развития, отчетливо проявившиеся в последние годы, свидетельствуют о том, что для изменения системы международных отношений в данном направлении формируются важные объективные предпосылки. Речь идет не только о кризисе военной силы, который проявляется в том, что война – не только ядерная, но и обычная – перестала быть средством достижения любых рациональных целей, но и о возрастании политической и экономической взаимозависимости, резкой активизации интеграционных процессов, в условиях которых размываются сами понятия государственного суверенитета, национальных территорий и границ, обострении глобальных проблем, решение которых возможно только совместными усилиями всех государств. Повсеместно усиливается понимание того, что современный мир – не совокупность взаимоисключающих цивилизаций, что он имеет общую судьбу.

Становится все более очевидным то, что интересы национальной безопасности могут быть обеспечены для каждой страны лишь в сотрудничестве и взаимодействии с другими государствами. И главной угрозой безопасности в современных условиях является перспектива изоляции от мирового сообщества – осуществляется она сознательно или бессознательно. Важные интеграционные процессы происходят в политической сфере, хотя пока и в формах, унаследованных от периода «холодной войны». На европейском континенте начали постепенно «вызревать» крупные элементы новых структур международной безопасности. Ось глобальных противоречий и, соответственно, угроза безопасности уже переместилась из плоскости отношений Восток – Запад в плоскость отношений Север – Юг. Это объективно толкает промышленно развитые страны «в объятия друг друга», делает все более несостоятельной необходимость перехода в их отношениях от пассивного взаимопонимания к активному взаимодействию и деловому партнерству с целью поддержания динамической стабильности в условиях стремительно происходящих в мире перемен.

Одновременно – пока еще также в старых формах – идет процесс глобализации экономической жизни, который в конечном счете должен привести к интегрированному мирохозяйственному базису и подлинно всемирному – без каких бы то ни было исключений и дискриминаций – единому рынку. Очевидно, что в этих условиях безопасность станет естественным состоянием, и потребность сдерживать кого-либо просто отпадет, как, например, она отпадает уже сейчас в отношениях между Бельгией и Нидерландами.

На фоне происходящих в мире интеграционных процессов и стремительных перемен система международных отношений, основанная на ядерном сдерживании, выглядит нелепым «гибридом», «застрявшим на полдороге» между тем, что философы называют «природным состоянием», – индивидуумы живут совместно, не учреждая над собой какой-либо центральной власти, – и так называемым «гражданским состоянием» для которого характерно наличие такой власти. При переходе от «природного состояния» к «гражданскому» каждый индивидуум «уступает» свое право на обеспечение личной безопасности центральной власти, которая затем использует предоставленные ей полномочия в соответствии с определенной системой законов для служения на всеобщее благо.

По-видимому, нечто подобное в перспективе должно быть осуществлено в масштабах всего человечества. Только это может дать единственно надежную гарантию ядерного разоружения. Если последнее не будет сопровождаться глобальными политическими преобразованиями, то при каждом столкновении интересов государства будут подвергаться искушению вновь взяться за орудия насилия и таким образом повести мир к угрозе уничтожения. Если, с другой стороны, эти политические преобразования не будут сопровождаться ядерным разоружением, то принимаемые политические решения не будут обязывающими, ибо их можно будет оспорить с помощью военной силы. Таким образом, преодоление сдерживания – это двуединая задача. Она предполагает окончательное преодоление идеологических стереотипов, которыми человечество жило в ХХ веке, видение не только краткосрочной, но и долгосрочной перспективы развития цивилизации, и недвусмысленное признание того, что образцовое общественное устройство третьего тысячелетия будет характеризоваться синтезом всего позитивного опыта, накопленного человечеством.

Необходим новый подход. Одно из самых распространенных мнений специалистов в области разоружения – как в России, так и за рубежом – состоит в том, что повестка дня контроля над вооружениями уже исчерпана. Это представление сильно преувеличено. Идет колоссальная работа по «имплементации» (а в ряде случаев и модернизации) таких уже заключенных договоренностей как Договор об обычных вооруженных силах в Европе, Договоры об ограничении и сокращении стратегических наступательных вооружений СНВ-1 и ДСНП, Конвенция о запрещении химического оружия. Кроме того, в 1996 году подписан Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний, который, вероятно, можно было бы считать последним пунктом разоруженческой повестки дня времен «холодной войны». Все это накладывает на государства-участники, в том числе и на Россию, большую международную ответственность. Выполнение в полном объеме принятых Россией обязательств по международным Договорам в области контроля над вооружениями должно быть безусловным и полностью обеспечено финансированием.

При определении долгосрочных подходов к разоружению следует учитывать, что нынешние явно избыточные военные потенциалы служили в годы «холодной войны» неотъемлемой частью системы военно-политических отношений государств Востока и Запада, которая характеризовалась высоким уровнем противостояния, взаимной подозрительности и недоверия, «круто замешенного» на идеологических догмах и милитаристском мышлении.

Заключенные соглашения в области контроля над вооружениями и разоружения продолжают составлять основу существующей системы международных отношений и мирового управления. Однако главным их назначением было сдерживание гонки вооружений в биполярном мире, уменьшения вероятности возникновения глобальной войны между противостоящими блоками. Философия и содержание этих соглашений в своей основе исходят из прошлого – периода «холодной войны». В рамках этих договоров осуществляются процессы ликвидации огромных арсеналов излишнего оружия. В настоящее время в повестке дня мировой политики – вопрос о переходе к новому международному порядку, основанному не на взаимной военной угрозе, а на гарантированном отсутствии такой угрозы. Данную задачу заключенные договоренности в области разоружения, конечно, не решают, но создают для этого немалые предпосылки.

В постконфронтационный период, когда вероятность глобальной войны стала почти нулевой, на первое место выдвигаются угрозы, связанные с локальными конфликтами и войнами (в том числе этническими). Отсюда – приоритеты в области разоружения видятся иными. Если 70-е и 80-е годы ХХ в., условно говоря, были периодом контроля над вооружениями, а 90-е годы – периодом реального (физического) разоружения, то XXI век становится веком контроля за диффузией военной силы в целом, то есть за распространением ОМУ, средств его доставки и обычного оружия, а также соответствующих материалов и технологий.

Все это говорит о том, что настало время провести своего рода «ревизию» всех заключенных в последние годы соглашений, реально взвесить возможности их выполнения и модернизации.

И одновременно продумать вопрос о том, куда идти дальше с учетом интересов национальной безопасности, а также целого ряда других факторов, которые будут определять международные отношения в этом столетии. Вероятно, должны быть пересмотрены и механизмы двустороннего и многостороннего взаимодействия в этой области.

Например, для эффективного «дружественного» сдерживания США Россия на данном этапе не нуждается в обеспечении военно-стратегического с ними паритета – будь то по количественному и качественному равенству в стратегических ядерных вооружений или по равенству их боевых возможностей. Исходя из элементарной логики и здравого смысла, даже многократное превосходство США в ядерных средствах в обозримый период, – разумеется, при сохранении Россией гарантированной способности к ответному удару – не устранит в стратегическом взаимоотношении двух стран состояния «ядерной взаимозависимости», которое означает равно неприемлемую для обеих сторон перспективу обмена ядерными ударами. Несмотря на проводимые ими глубокие сокращения вооружений, оно отражает логику «холодной войны», когда СССР и США были своего рода заложниками ядерных потенциалов друг друга. Естественно, невозможно преодолеть этот парадокс – по крайней мере в ближайшие десятилетия – путем уничтожения ядерного оружия. Однако существенная реорганизация остающихся ядерных сил может стать вполне реалистичной и важной целью российско-американского партнерства. Отношения между Францией и Великобританией в ядерной области служат наглядным примером того, как две соседние ядерные державы с примерно равными потенциалами, каждая из которых технически способна полностью уничтожить другую, мирно сосуществуют, не вызывая взаимных опасений внезапного нападения и не создавая какой-либо угрозы конфронтации. Поэтому главная задача российско-американских отношений на предстоящие годы – добиваться устранения несоответствия между провозглашенным стратегическим партнерством и сохранением модели взаимного ядерного сдерживания в отношениях между двумя державами, а в перспективе – достижения дозированной взаимной управляемости военных потенциалов, т.е. оказания взаимного влиянии на направление оборонных усилий обеих сторон на ранних этапах принятия соответствующих политических решений.

Стабильность в сфере обычных вооруженных сил и вооружений традиционно воспринималась как выравнивание с обеих сторон исторически сложившихся дисбалансов и асимметрий с выходом на равные, радикально пониженные количественные уровни численности личного состава и основных видов вооружений военных союзов в Европе в сочетании с принятием определенных ограничительных мер по дислокации, направленных на предупреждение угрозы внезапного нападения, а также мер доверия нового поколения. Решение этой задачи и составляет предмет Договора об обычных вооруженных силах в Европе (ОВСЕ).

Сегодня не решена главная проблема – модернизация Договора, который, как известно, основан на блоковом подходе к безопасности. Более того, объективно, несмотря на беспрецедентное сокращение вооружений, Договор своих целей не достиг. Если рассуждать категориями Договора, то расстановка обычных вооруженных сил в Европе после распада ОВД и СССР характеризуется крупным перевесом в военной мощи в пользу НАТО. Такая ситуация не имеет ничего общего с концепцией устранения дисбалансов и асимметрий, заложенных в Договоре, противоречит его букве и духу. Характерно, что гарантии безопасности отдельным государствам Договор не предоставляет: такие гарантии вытекают только из членства в военно-политическом блоке. Не выполнено и второе важнейшее требование Договора – в Европе не устранен наступательный потенциал одного из блоков. Все это дает основание сделать вывод, что Договор (ОВСЕ) так, как это задумывалось, не действует. Отсюда вывод: необходима его коренная модернизация, которая стала одним из ключевых направлений работы по созданию новой системы безопасности в Европе.

Только два этих примера показывают, что нужна новая философия контроля над вооружениями и разоружением, которая соответствовала бы постконфронтационному партнерскому периоду международных отношений; необходимо глубокое концептуальное осмысление и комплексный анализ не только ближайших, но и долгосрочных задач в этой области, которым полностью соответствовала бы и военная политика России. Таким образом, настало время выработать современную философию разоружения, основанную на российских интересах национальной безопасности. Но для этого необходимо иметь четкие представления как об интересах своих партнеров по переговорам, так и собственных национальных интересах.

Приоритеты США. Если обратиться к опыту нашего главного партнера и одновременно оппонента в мировой политике – США (а в этой области Россия, оставаясь ядерной сверхдержавой, пока выступает с ними на равных) – следует констатировать, что эта страна имеет свою национальную философию разоружения, которая сводится к следующим основным положениям.

Одной из самых серьезных угроз национальной безопасности США является распространение ОМУ и ракетного оружия. Поэтому следует добиваться выполнения решений о бессрочном продлении Договора 1968 года и присоединения к нему тех «околоядерных» стран, которые не являются участниками соглашения. Одновременно необходимо укреплять другие режимы нераспространения (РКРТ, «Австралийский клуб», Вассеаанарские соглашения) разрабатывать новые методы и средства противодействия распространению (включая превентивные и военно-силовые), а также заключить конвенцию о запрещении производства оружейных расщепляющих материалов.

Следующий приоритет – осуществление надежного контроля за соблюдением Россией, Украиной, Белоруссией и Казахстаном Договора СНВ-1 и Договора ДСНП. При этом США дают понять, что они потеряли интерес к продолжению переговоров с нашей страной о дальнейшем сокращении стратегических наступательных вооружений.

Тактическое ядерное оружие. Можно ожидать, что американцы попытаются юридически закрепить односторонние обязательства, в этой области, взятые на себя США и СССР осенью 1991 года и подтвержденные в начале 1992 года российским руководством, максимально возможно выведя при этом из-под сокращений свое тактическое ядерное оружие морского базирования.

Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний. Имея серьезный задел в таких испытаниях, а также самую мощную экспериментальную базу, американцы форсировали заключение данного Договора, а также добились закрепления в нем права на осуществление некоторых видов экспериментов, что позволит им продолжить НИОКР в области ядерного оружия без проведения полномасштабных испытаний. Кроме того, они настояли на возможности выхода из Договора, если в будущем налагаемые им ограничения поставят под угрозу безопасность страны. Пока, однако, они его не ратифицировали.

Ограничение систем противоракетной обороны (ПРО). США и в дальнейшем будут стремиться обеспечить себе возможность создания как тактических, так, в перспективе, и стратегических систем ПРО, поскольку это закрепляло бы за США господствующее положение в иерархии международных отношений. Нынешняя позиция администрации и республиканского большинства конгресса – это заявка весьма влиятельных американских кругов на военно-технологическое лидерство США в XXI веке, которые будут наращивать усилия в области борьбы с оперативно-тактическими ракетами, а в перспективе приступят к развертыванию национальной системы противоракетной обороны, в том числе и с элементами космического базирования. Нельзя исключать, что в весьма близкой перспективе американцы поставят вопрос о целесообразности перехода от «ракетного» к «противоракетному» режиму сдерживания.

Договор об обычных вооруженных силах в Европе. Хотя этот Договор явно устарел и нуждается в модернизации – причем не только в части фланговых ограничений, но и в целом (Договор основан на межблоковом подходе) - США предпочитают настаивать на его неукоснительном выполнении. Однако до скандала, как показали состоявшиеся в Вене обзорные конференции по этому Договору, дело они также не доводят, понимая, что в этом случае рухнет весь режим контроля над обычными вооружениями в Европе, и в ряде случаев проявляют готовность учитывать интересы России.

США добиваются скорейшего выполнения Россией Конвенции 1993 года о запрещении химоружия и укрепления режима запрета на биологическое оружие.

В вопросе о торговле обычным оружием США предпочитают иметь максимальную свободу. Их политика в этой области направлена на то, чтобы жестко контролировать конкурентов – другие страны-производители оружия.

Американские правящие круги считают, что активное участие в процессе разоружения отвечает интересам национальной безопасности США лишь потому, что это способствует закреплению их лидерства в мире. Внутриполитическая борьба между демократами и республиканцами в целом не меняет вышеназванные приоритеты в этой области, основанные на долгосрочных национальных интересах США.

Российские национальные приоритеты. Представляется, что и Россия должна иметь национальную философию разоружения, построенную на национальных интересах и анализе тенденций развития своего геополитического и геостратегического положения в мире.

В обозримом будущем она обязана учитывать позицию и влияние на ход мировых событий основных центров силы. К этим центрам относятся:

• США, не снижающие свой потенциал ядерных и обычных вооружений при наличии тенденции занятия места мирового лидера;

• государства Западной Европы, интегрирующие экономические и военные возможности, стремящиеся к завоеванию самостоятельного места в мировой политике, но на ближайшую перспективу консолидирующиеся с США;

• государства Юга, особенно исламского мира, накопившие достаточно большое количество вооружений (некоторые из них обладают реальным потенциалом создания ядерного и химического оружия), проявляющие амбициозность, агрессивность и непредсказуемость в своих действиях;

• Китай, обладающий достаточно мощным экономическим и военным потенциалом и имеющий тенденцию к гегемонии в АТР.

Одновременно проблематика ограничения и сокращения вооружений должна рассматриваться также в контексте трех ключевых направлений: обеспечения национальной безопасности в рамках сохранения и укрепления стратегической стабильности, прекращения и предотвращения новых региональных войн и военных конфликтов; сохранение экономической и политической независимости, а также устойчивого демократического развития государства и общества; учета возможностей выполнения имеющихся договорных обязательств.

В ближайшие годы в силу целого ряда обстоятельств, прежде всего, в результате явного ослабления военной угрозы, экономическое и внутриполитическое давление в пользу радикальных сокращений вооружений и глубокой военной реформы в России стало нарастать. В условиях перехода к рыночной экономике оказалась под вопросом и способность нашей страны эффективно соревноваться с США и с другими государствами НАТО в области развертывания новых видов и типов вооружений. Ресурсы и финансовые средства стали распределяться в большей степени в соответствии с приоритетами национальной безопасности, утвержденными высшим законодательным органом страны, а не военно-промышленным комплексом, как в бывшем СССР.

Вместе с тем для России на обозримый период, как уже отмечалось выше, жизненно необходимо сохранение статуса ядерной державы – не только для обеспечения безопасности, но и с точки зрения сохранения важных роли и места в иерархии международных отношений. В этой связи России форсировать вопрос о полном ядерном разоружении – даже на взаимной и всеобщей основе – было бы нецелесообразно. Оптимальным вариантом ядерной стратегии России на текущий момент является вариант неагрессивного, ненаступательного и непровоцирующего (можно даже сказать «дружественного»), но вместе с тем «правдоподобного» (сredible) сдерживания, ориентированного не только в сторону США, а «по всем азимутам» – своего рода российская вариация классической французской голлистской доктрины «разубеждения» (dissuasion) в противовес американской доктрине сдерживания путем устрашения (deterrence). Для обеспечения эффективности такой стратегии ядерные силы, унаследованные Россией от бывшего СССР, не подходят: они избыточны в количественном и неадекватны в структурно-организационном отношении. Будучи изначально основанными на многократно завышенных критериях «неприемлемого ущерба», они не соответствуют реальностям, сложившимся в мире после окончания «холодной войны» (то же самое, впрочем, можно сказать и о ядерных силах всех других ядерных держав). Вместе с тем, реальности уже сложившегося стратегического взаимоотношения между Россией и США, представления обеих сторон о стратегической стабильности требуют рассмотрения состояния взаимной безопасности сторон не только в категориях логики и здравого смысла, но и в категориях военного ядерного баланса. В противном случае отпала бы необходимость в договорах об ограничении и взаимном сокращении стратегических ядерных вооружений.

Россия, также как Франция и Китай, не заинтересована в развертывании США национальной – пусть даже «тонкой» – системы ПРО, что объективно вело бы к частичному обесценению ядерных сил других ядерных держав и закрепляло бы за США господствующее положение в иерархии международных отношений. Однако помешать этому вряд ли удастся.

В то же время уместно напомнить, что у России и США имеется формальная основа для продолжения переговоров о стратегической стабильности и дальнейших сокращениях СНВ, в контексте которых, разумеется, могут обсуждаться и вопросы ПРО. Это целый ряд совместных заявлений – от 8 января 1985 г., от 10 декабря 1987 г. и, наконец, от 1 июня 1990 г. В последнем из них, наряду с целью проведения дальнейших переговоров, ставилась задача укрепления стратегической стабильности через принятие целого ряда конкретных мер. В ходе таких переговоров можно было бы обсудить самые радикальные меры – о достижении уровня минимального ядерного сдерживания, а также вопрос о новой и соответствующей философии партнерства модели стратегического взаимоотношения между двумя странами, выходящей за пределы традиционного взаимного ядерного сдерживания. Конечно, сегодня США потеряли интерес к таким переговорам. Не исключено, однако, что этот интерес возродится в обозримом будущем, особенно, если Россия проведет должную модернизацию своих СЯС.

Маловероятно, что КНР, Франция и Великобритания в ближайшее годы присоединятся к усилиям России и США по сокращению ядерных арсеналов. Эти страны будут, конечно, участвовать в режиме нераспространения ядерного оружия, разрабатываемой Конвенции «О прекращении производства расщепляющихся материалов для целей его создания» и Договоре «О всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний», а также других многосторонних соглашениях, связанных с ядерным оружием. Вероятно, эти страны можно также побудить соблюдать сдержанность в наращивании и совершенствовании своего ядерного оружия (в идеале – ядерное замораживание). Однако собственно ядерное разоружение, а, соответственно, переговоры о нем, в обозримом будущем будут и впредь носить двусторонний характер.

Практически совпадают национальные интересы России и США в вопросах нераспространения ОМУ и ракетного оружия, а также экспортного контроля. Что касается торговли оружием, то Россия, являясь главным конкурентом США на рынках вооружений, выступает за гораздо более жесткие ограничения в этой сфере, чем те, о которых удалось договориться основным экспортерам в 90-е годы. Кроме того, она предлагает США начать серьезное военно-техническое сотрудничество, не исключающее совместного создания вооружений с перспективой продвижения их на рынки стран «третьего мира». К этому США не готовы.

Россия заинтересована в укреплении стабильности в сфере обычных вооруженных сил и вооружений, а, следовательно, – в модернизации Договора ОВСЕ.

Договор ОВСЕ и региональная стабильность. В этом вопросе интересы России и США частично совпадают. В частности, в 90-е годы ХХ в. было достигнуто российско-американское соглашение, предоставляющее России право, исходя из складывающейся ситуации на Кавказе, размещения там дополнительного сверхнормативного контингента войск и вооружений с их последующим сокращением в течение трех лет до установленного Договором количества. При этом Псковская, Волгоградская, Краснодарская и Ростовская области Российской Федерации были исключены из ряда районов, на которые распространяется действие положений о фланговых ограничениях. Внесение подобных изменений в Договор позволило России проводить более гибкую и эффективную политику в отношении поддержания стратегической стабильности в стране и, в частности, в южном регионе. Одновременно с решением флангового вопроса американцы и турки разблокировали решение по уничтожению техники за Уралом.

Решение проблемы флангов на основе российско-американских договоренностей будет способствовало дальнейшему укреплению европейской безопасности и позволило приблизить к реальности расстановку сил, складывающуюся после распада ОВД и бывшего Советского Союза. Помимо географического изменения фланговой зоны в 90-е годы ХХ в. удалось решить вопросы ограничения на вооружения в районах, выведенных из зоны, и дополнительных обязательств по инспекциям и уведомлениям в этих районах.

До сих пор, однако, не решена главная проблема – модернизация Договора, который, как известно, основан на блоковом подходе к безопасности. Эта проблема напрямую связана с расширением НАТО. Возникает вопрос: в чем смысл такого контроля над вооружениями, при котором, с одной стороны, военные потенциалы «старых» членов какого-либо альянса сокращаются, но при этом его совокупный потенциал существенно возрастает в результате расширения? Возникают серьезные сомнения в целесообразности и справедливости такого процесса. Так, кстати, рушится одна из двух опор НАТО (вспомним, что еще, согласно доктрине Армеля, контроль над вооружениями, наряду с обороной, являлся важнейшей функцией альянса).

Переход ряда стран из одной группы государств в другую опрокидывает баланс военных сил в Европе, а также почти полностью разрушает его «несущую» – количественную конструкцию. Разрушается и географическая основа Договора. А вступление в НАТО прибалтийских государств противоречит не только духу и букве Договора, но и договоренности 1991 года об исключении их территории из района применения Договора: условием такой договоренности было взаимопонимание о том, что в этом стратегически важном для безопасности России районе не должна размещаться ограничиваемая Договором военная техника, в том числе иностранные войска и тяжелые вооружения.

Прием в НАТО новых членов подрывает предусмотренный Договором региональный подход к размещению обычных вооружений, в частности, принцип понижающейся концентрации вооружений в центре Европы. С другой стороны, возможное вступление в НАТО Румынии и Болгарии, других балканских стран привело бы к глубокому региональному дисбалансу на южном фланге района применения Договора. Договор, хотя и не напрямую, запрещает развертывать вооружения государств одной группы на территории государств, принадлежащих к другой группе. Вступление в НАТО бывших государств ОВД, безусловно, требует от них обязательств, подрывающих это положение. Наконец, подрывается политическая основа Договора, изложенная в его преамбуле.

Следует не разрушать Договор, а добиваться того, чтобы он в обновленном виде стал одной из центральных опор будущей системы евробезопасности. Сейчас же он представляет собой не более чем фундамент для строительства действительно стабильного военного баланса в Европе, составляющего один из компонентов принципиально новой системы коллективной безопасности на континенте. Если «вакуум» безопасности, который якобы ощущается в отдельных частях Европы будет заполняться экспансией НАТО, а не новыми существенными мерами по контролю над вооружениями, – мы придем к новому расколу Европы и связанной с ним регенерацией стереотипов «холодной войны».

Сейчас необходимо привести военные потенциалы в Европе в соответствие с реальными потребностями обеспечения стабильности в этом регионе. Другими словами – сформировать общее понимание военной достаточности в условиях исчезновения угрозы фронтального столкновения, с одной стороны, и возникновения локальных рисков, связанных с региональными конфликтами – с другой. Речь должна пойти и о дальнейшем ограничении и сокращении наступательных компонентов военных потенциалов, а также об изменении состава, структуры и дислокации вооруженных сил таким образом, чтобы снималась озабоченность сторон относительно их предназначения. Цель будущего, общеевропейского по своему характеру, соглашения об обычных вооруженных силах в Европе должна состоять в реализации в договорной форме принципа разумной достаточности в его количественном и качественном измерении и в устранении материально-технической основы для развязывания войны в Европе. В конечном счете новые переговоры должны обеспечить структурную неспособность военных сил всех стран-участниц ОВСЕ к нападению.

Возможная схема наработки потенциала Договора (назовем его ДОВСЕ-2) – переход с групповых ограничений на индивидуальные (подобно тому, как это сделано в отношении лимитов на личный состав) и избавление от групповых признаков в других положениях, включая контроль. Вместе с тем, коль скоро продолжают существовать военно-политические союзы, должны сохраняться и действующие ограничители на их совокупную мощь. В Договоре ОВСЕ в его нынешнем виде этот ограничитель равен 50% от общего количества вооружений у всех его участников. Почему бы не подумать о его снижении в перспективе до меньшей цифры? Сочетание национальных ограничений с коллективными придало бы дополнительную устойчивость военно-политической обстановке в Европе, создав тем самым благоприятные условия для дальнейших сокращений вооружений и вооруженных сил.

Было бы целесообразно совместно продумать и такие вопросы, как выполнение обязательств в кризисных ситуациях, сотрудничество и взаимопомощь в ликвидации вооружений и осуществлении инспекционной деятельности, размещение сил за пределами национальных территорий. Наконец возникает вопрос о качественных аспектах вооружений, которые пока никак не регламентируются.

Будущие договоренности должны быть вписаны в контекст общих усилий по созданию новой архитектуры безопасности Европы. Безблоковая, постконфронтационная ориентация этой договоренности должна найти отражение в ее открытом характере: в конечном итоге участниками договоренности могли бы стать все государства ОВСЕ.

В процессе перехода к новой структуре политических и военно-политических отношений в Европе должен, очевидно, измениться и концептуальный подход к задачам и существу мер доверия применительно к обычным вооруженным силам. Уже достигнутые договоренности на этот счет при всей их значимости явились продуктом завершающего периода холодной войны и одним из первых шагов к преодолению сверхподозрительности европейских стран в отношении военной деятельности друг друга. Предметом обсуждения на будущих переговорах могло бы стать превращение района применения мер доверия и безопасности в «единое пространство безопасности» по аналогии с единым правовым, экономическим и другими пространствами. Исходя из расширенного толкования понятия безопасности как включающего наравне с ликвидацией военной угрозы устранение региональных конфликтов и очагов напряженности, следовало бы попытаться органично вплести в ткань будущих договоренностей систему устойчивости военно-политической обстановки в районе применения.

Наконец, логика сокращений обычных вооруженных сил в Европе должна вести к снижению и роли военно-морских сил НАТО как противовеса былому «превосходству» ОВД на суше. Собственно говоря, уже сейчас в политических кругах США стали распространяться настроения, свидетельствующие о желании отказаться от крупных дорогостоящих кораблестроительных программ. Разговор на переговорах по ВМС, начала которых мы по-прежнему должны добиваться, мог бы пойти в первую очередь о снижении способности флотов участвовать в сухопутных операциях, наносить удары по берегам противника, предпринимать крупные десантные операции, а также о существенном сокращении ядерного противостояния на морях, а затем и ликвидации ядерных вооружений ВМФ.

Контроль над вооружениями и фактор военной силы. До настоящего времени усилия на различных переговорных форумах носили разрозненный, нескоординированный характер, не были объединены единым замыслом. В условиях взаимозависимости всех аспектов безопасности это существенно препятствовало достижению прогресса в каждой из областей разоружения в сроки, которые диктовала стремительно меняющаяся жизнь. Зачастую проблемы решались с большой, можно даже сказать, нерациональной, тратой сил, некоторые откладывались, как говорится, «на потом». В результате терялось время, а гонка вооружений уходила «в отрыв». За рамками переговоров остались целые направления развития вооружений, способные если не перечеркнуть, то в значительной мере обесценить многое из уже сделанного.

Все это вызывает понятное беспокойство в политических и военных кругах целого ряда государств, в том числе и России. Неопределенность среднесрочных и долгосрочных перспектив военно-стратегической обстановки всегда побуждала проявлять повышенную осторожность при принятии решений, затрагивающих сферу безопасности, а у известной части общественности порождала сомнения в правильности взятого курса на глубокие сокращения вооруженных сил и вооружений.

Предсказуемость в развитии военно-стратегической обстановки в равной мере важна для всех государств. Оценка ее вероятных перспектив оказывает непосредственное влияние на характер бюджетных приоритетов, военного строительства, долгосрочных военных программ. Когда прогноз неверен или перспективы неясны, военное планирование может пойти по «наихудшему сценарию», приводя к раскручиванию новых витков гонки вооружений, что случалось не один раз. Видимо, настала пора задуматься над совместной концепцией безопасности и разоружения, в равной мере отвечающей интересам всех государств-участников переговоров по разоружению. Тогда военно-стратегическая перспектива будет просматриваться далеко вперед, и переговоры станут более целеустремленными, а, следовательно, во многом более эффективными.

Возможно ли решить эту проблему, и если да, то какими средствами?

Думается для этого важно иметь в виду, что разоружение – это не самоцель, а лишь один из инструментов строительства безопасного мира. Но оно становится таковым лишь тогда, когда участвующие в этом процессе стороны видят в нем способ устранения взаимной военной угрозы. В этой связи вопрос о перспективах разоружения может рассматриваться с непременным учетом диалектического анализа всех аспектов – политических, экономических, военных и морально-психологических – современных международных отношений, которые, в свою очередь, находятся в процессе стремительных перемен.

Главную цель разоружения можно было бы определить как стремление в максимальной степени ослабить, а в идеале – свести на нет фактор военной силы в межгосударственных отношениях. Если смотреть на эту цель сквозь призму сегодняшних реальностей и проблем, то она может показаться утопичной, поскольку сильно расходится не только со всем историческим опытом человечества, но и с событиями последних лет и десятилетий, характеризующимися продолжением военно-силового соперничества государств и ростом национализма.

Вместе с тем в условиях современного мира военно-силовые методы срабатывают далеко не всегда. Завоевание с помощью вооруженных сил территории другой страны, установление над ней полного военно-политического, а посредством него и экономического контроля в нынешних условиях, если подходить к этому рационально, а не с позиций политического авантюризма, уже не представляется целесообразным . Ведь современная экономика – это тончайший финансовый, промышленный, сельскохозяйственный, торговый механизм, который не может производить продукцию, отвечающую стандартам рынка высокоразвитых стран, в условиях грубого принуждения. Этому механизму нужны не просто трудовые ресурсы, а квалифицированные рабочие и служащие, современная развитая система трудовой мотивации. Экономика в целом становится все более наукоемкой, что увеличивает потребность в творческих, сложных по своей психологической природе личностях, а также в массовом высококвалифицированном рабочем.

Меняется и само понятие национальной безопасности. Государства, не опирающиеся на мощную динамичную экономику, не могут считать себя в безопасности. Те, кто сделал упор на преимущественно военные средства, оказываются в невыигрышном положении. Источником политического влияния в мире и обеспечения национальных интересов во все большей степени выступают хозяйственные, технологические, информационные и валютные факторы, тогда как огромные арсеналы вооружений, в которые вложено столько сил и средств, не могут дать эффективного ответа на вызовы сегодняшнего дня. Разрушительная сила современных ядерных вооружений такова, что их нельзя применить, не подвергнув риску уничтожения собственную страну, соседей, да и всю планету. В целом военные пути и средства обеспечения национальной безопасности постепенно уступают место политическим и экономическим.

В свете этих неоспоримых фактов предложения о создании в будущем всеобъемлющей системы международной безопасности, как уже отмечалось выше, предстают как достаточно реалистичные. Речь идет об укреплении гарантий безопасности во всех сферах межгосударственных отношений – военной, политической, экономической, экологической и гуманитарной. В результате таких усилий могло бы произойти постепенное замещение военно-силовых инструментов обеспечения безопасности договорно-правовыми, осуществились бы качественные перемены в жизни мирового сообщества.

Таким образом, говоря об отдаленной перспективе, можно утверждать, что радикальное разоружение (вплоть до всеобщего и полного) напрямую зависит от способности государств планеты, независимо от их социальных различий, совместными усилиями укрепить невоенные гарантии безопасности и создать новый мировой порядок, при котором на первом месте стояли бы интересы обеспечения всеобщей безопасности. Если же, оставаясь на почве реализма, анализировать современный этап мирового развития, то нельзя не видеть, что пределы разоружения объективно обусловлены сохраняющимися еще в международных отношениях элементами недоверия и остатками былой враждебности между государствами с противоположными общественными системами, а также неустойчивостью в мире развивающихся стран. Поэтому маловероятно в ближайшее время ожидать полного устранения из мировой политики такого фактора, как военная сила. К тому же, как показали события в Центральной Азии, на Ближнем Востоке, а ранее в Югославии, сила остается необходимым средством регионального урегулирования. А коль скоро это так, то в условиях научно-технического прогресса, очевидно, неизбежно и дальнейшее совершенствование вооруженных сил и вооружений.

От сверхвооруженности к военно-стратегической стабильности. Предметом особого внимания в настоящее время должен стать анализ тенденций этого совершенствования с учетом достижений науки и техники, а также прогнозирование предстоящих сокращений как стратегических ядерных, так и обычных вооруженных сил в соответствии с практически завершенными соглашениями. А этот анализ, что стороны будут проводить сокращения вооружений в основном за счет устаревших типов оружия, которые так или иначе были запланированы к списанию. В результате им придется увеличить темпы операции, что будет определяться опять же условиями соглашений.

С другой стороны видно, что уже сейчас открывается качественно новое направление военного соревнования, основанное на новейших достижениях технического прогресса. На вызовы, которые, как можно предполагать, будут сделаны нам в этом плане Соединенными Штатами и другими странами НАТО, мы не сможем найти адекватного ответа без больших дополнительных затрат и усилий для создания новейших военных систем, а также принципиально новой технологической базы их разработки и производства.

В этой связи национальным интересам России отвечали бы, видимо, попытки выработать совместно с США и НАТО определенные параметры качественной модернизации ядерных и обычных вооружений, по крайне мере на среднесрочную перспективу. Например, можно было бы совместно наметить допустимые рамки возможного развертывания новейших средств в увязке с дальнейшими переговорами по стратегическим наступательным и обычным вооружениям после заключения первоначальных договоренностей, предусмотрев на следующем этапе качественные ограничения на наиболее опасные, разрушительные и дестабилизирующие типы вооружений в целях укрепления стратегической стабильности.

Переход к новому международному порядку не будет осуществляться автоматически.

В условиях крушения «биполярной» структуры военно-политического и идеологического противостояния в мире не проявлявшие себя ранее национально-государст¬венные устремления целого ряда стран вновь вышли на первый план, подхлестывая геополитическую конкуренцию отдельных «центров силы» на разных континентах. В обстановке, когда новый мировой порядок еще только формируется, это, как показала история, чревато дестабилизацией международной ситуации. Нельзя не учитывать и фактор «региональных рисков», в частности, по периферии Европейского континента, где многие годы «тлеют угли возможных пожаров». Справиться с новыми проблемами человечество сможет лишь в том случае, если оно будет двигаться в направлении формирования в известном смысле гомогенного (однородного) политического, экономического и правового пространства. Это предполагает не только постепенное распространение на все страны, прежде всего Европейского континента, универсальной системы ценностей (рыночная экономика, гражданское общество, демократия, правовое государство), но и создание механизмов транснационального взаимодействия. Только в этом случае, вероятно, удастся устранить источники межгосударственных конфликтов и возможные дестабилизирующие издержки преодоления «биполярного» раскола мира. Решению именно этой задачи, очевидно, и должен быть подчинен дальнейший процесс разоружения. Во всяком случае, сохранение даже после реализации заключенных договоров по разоружению относительно высокого уровня военного противостояния, – а он будет все еще значительно выше, чем в период Второй мировой войны, – способно, наложившись на возможные рецидивы национально-государственного эгоизма, генерировать непредсказуемые конфликтные ситуации. Это обстоятельство, как представляется, создает мощный «момент давления» в пользу радикальных мер в области разоружения в обозримый период.

Актуальная задача сегодняшнего дня состоит в том, чтобы подвести под военно-стратегическое взаимодействие более стабильную и предсказуемую основу, постараться совместно определить приемлемые для сторон критерии разумной достаточности и соответствующие изменения в планируемом развитии военных сил. Пока же единственным совпадающим концептуальным моментом в вопросах разоружения остается лишь стремление «срезать излишки», то есть избавиться от сверхвооруженности, что и воплощается как в соответствующих двусторонних и многосторонних соглашениях, так и в практических односторонних мерах по сокращению вооружений.

До недавнего времени основной задачей разоружения было изъятие из военных арсеналов прежде всего крупных в военном отношении государств потенциала внезапного нападения. Сейчас эту задачу в целом можно считать решенной.

Конечно, принцип оборонительной достаточности в полной мере может быть реализован лишь в безъядерном мире. Ядерное оружие, даже если оно предназначено для ответного удара, по своей сути является наступательным, и поэтому сколь угодно низкий уровень ядерного баланса не совместим ни с оборонительной достаточностью, ни с реальной, будь то национальной или международной безопасностью, которая уже по своему определению означает отсутствие опасности. Ядерное оружие в лучшем случае обеспечивает равную опасность (взаимное гарантированное уничтожение), которая не может быть не чем иным, как эрзацем, суррогатом подлинной безопасности.

Первые крупные шаги в направлении к ядерному разоружения уже сделаны. В то же время события последних лет показали, что это поэтапный процесс, который пролегает через глубокие сокращения вооруженных сил и обычных вооружений, через коренные преобразования международных отношений в целом, а, следовательно, на протяжении определенного, возможно, продолжительного периода времени человечество, к сожалению, будет вынуждено жить в ядерном мире. Следовательно, проблема сейчас состоит в том, чтобы обеспечить надежную международную безопасность именно в сегодняшней реальной обстановке. И пока ядерное оружие полностью не изъято из арсеналов государств, добиваться создания таких условий, при которых было бы исключено возникновение политического кризиса или конфликтной ситуации, способных перерасти в ядерную войну.

В самом общем плане создание таких условий охватывается понятием стратегической стабильности, то есть поддержанием определенной степени устойчивости мирового стратегического баланса, при котором ни одно из государств, обладающих ядерным оружием, не только не может рассчитывать на его применение первым в надежде одержать победу в ядерной войне, но и не допускает самой мысли о таком применении, кроме как в ответ на ядерное нападение.

Обеспечение стратегической стабильности возможно на значительно более низком уровне ядерного противостояния. Как уже отмечалось выше, оставаясь на почве здравого смысла, нельзя не признать, что критерии неприемлемого ущерба в ядерной войне – этого ключевого понятия любой концепции стратегической стабильности – являются сейчас непомерно завышенными. Удерживать друг друга от нападения, видимо, можно было бы ядерными силами, в десятки раз меньше имеющихся на вооружении в настоящий момент.

Проблема военной стабильности в современном мире, как и проблема международной безопасности в целом, неизбежно приобретает комплексный характер. И решаться она должна во всех ее аспектах. Своеобразная «целостность» военной стабильности обусловливается тем, что невозможно, например, надежное обеспечение стратегической стабильности без соблюдения стабильности на уровне сил общего назначения или обычных вооружений. Ведь нет никакой гарантии, что обычный конфликт, случись он между ядерными державами, не перерастет в ядерный. Следует иметь в виду, что все большее число обычных видов вооружений обладает способностью нести как обычные, так и ядерные боезаряды. Наконец, некоторые виды обычного оружия по своим поражающим способностям приближаются к ядерному оружию малой мощности. К тому же обычное оружие может использоваться для поражения ядерных средств и систем их управления.

В условиях широкомасштабных сокращений обычных вооруженных сил в военных арсеналах государств возрастает удельный вес других вооружений, не охваченных переговорами по разоружению. Их дальнейшее исключение из процесса ограничения и сокращения вооружений противоречило бы принципу одинаковой безопасности и на определенном этапе могло бы оказать сдерживающее воздействие на продвижение в области сокращения обычных вооруженных сил. Это чревато и подрывом военной стабильности, которая в связи с радикальными мерами разоружения неизбежно приобретает комплексный характер. Иными словами, военная стабильность и оборонная достаточность не могут быть обеспечены сокращением, например, лишь обычных вооруженных сил. Поэтому важными принципами разоружения на будущее должны стать ограничение и сокращение всех вооружений, так или иначе влияющих на военную стабильность.

Не менее важным вопросом, с точки зрения военной стабильности, является географический охват разоружением всех регионов Земного шара, а для начала – по крайней мере, северного полушария. Такая стабильность на планете, естественно, не может быть обеспечена лишь мерами по сокращению войск и вооружений в Европе, если ведущие в военном отношении государства будут продолжать поставки вооружений в страны «третьего мира». Создать в Европе своего рода «заповедную зону», некий «анклав безопасности» не удастся, если вокруг нее будет бушевать океан войн и конфликтов. В этой связи вполне естественно, что в диалоге по разоружению прочное место занимает нераспространение ОМУ, ракет и ракетных технологий, а также обычного оружия. С этой же точки зрения, особую актуальность приобретает вопрос об ограничении продаж и поставок оружия. Однако при всей важности российско-американского взаимодействия в этой области главную роль в поддержании стабильности, несомненно, должны сыграть глобальные механизмы безопасности и, в первую очередь, ООН.

Если использовать аналогию из архитектуры, стабильность – это своего рода «золотое сечение» разоруженческих проблем, определяющее гармоническое сочетание всех элементов. Понимание необходимости повышения уровня военной стабильности является совпадающим элементом практически всех выдвигаемых сегодня подходов к разоружению. Здесь, очевидно, есть основа для выработки общего взгляда на решение проблемы безопасности, во всяком случае, в среднесрочной перспективе. Задача достижения стабильности не должна замыкаться, скажем, только на стратегических или обычных вооружениях, а охватывать весь спектр военной деятельности и переговоров. Это, конечно, не вся перспектива разоружения, но хорошая совместная программа для его действительно значимого этапа.

Разумеется, вопросы стабильности всегда находились в поле зрения участников переговоров об ограничении и сокращении вооружений. Однако они никогда не были предметом прямого обсуждения. Сейчас такое обсуждение назрело. Очевидно, что оно будет куда сложнее дискуссии о количественных сокращениях оружия в условиях его дальнейшего совершенствования. Чтобы начать его всерьез, участникам предстоит прежде всего реально оценить уровень военной угрозы и на этой основе определить для себя, сколько и каких вооружений надо иметь каждой из них для сохранения стабильности ситуации на минимальном уровне противостояния при том или ином варианте развития военно-стратегических взаимоотношений между сторонами. Затем можно было бы приступить и к совместному рассмотрению вопроса о том, какова должна быть структура обычных и ядерных сил сторон, в наибольшей степени способствующая укреплению стабильности, имея в виду в перспективе обеспечить ее на принципиально иной, безъядерной основе.

Интеграции России в мировое экономическое пространство, то есть формирование модели мирового экономического управления, внешне происходит относительно незаметно, но на самом деле идет довольно быстро. За последние 10–15 лет он, по существу, стал необратимым. Россия прочно вошла в мировую экономику, а мировая экономика – прочно вошла в Россию. В начале ХХI века ускорению этого процесса будут способствовать такие глобальные тенденции, как демократизация международных отношений, их экономическая глобализация и информационная революция.

Одной из важнейших перемен последних десятилетий в мире стала эрозия национального государства в том виде, в каком оно складывалось, начиная с ХV в., и достигло наивысшего развития к концу XIX в. С одной стороны, в ходе интеграционных процессов государства передают ряд своих функций наднациональным органам. С другой – эти процессы являются лишь отражением растущего могущества транснациональных экономических структур, влияние которых превосходит влияние любого отдельно взятого государственного ведомства. Регулирование деятельности таких структур в рамках отдельно взятого национального государства часто оказывается бессмысленным. Однако вряд ли правильно предсказывать полное исчезновение национальных государств. Скорее следует ожидать, что они будут постепенно утрачивать функции носителей исключительно суверенитета и включаться в иерархическую вертикаль в качестве среднего звена (над ними – международные организации и наднациональные органы интеграционных группировок, под ними – органы регионального и муниципального управления с расширенными полномочиями).

В этих условиях транснациональные корпорации, создавая собственные охранные и разведывательные службы, превращаются не просто в центры экономического влияния, но до известной степени - в центры власти. Интересы связанных с ними социальных групп больше не совпадают с интересами никакого государства вообще. Развитие транснациональных структур в развитом мире и рост их могущества продолжаются. В то же время эти структуры распространяют свое влияние и на остальную часть мира – развивающееся и постсоциалистическое пространство. Идеологическим обоснованием этого процесса служит классический экономический либерализм, основные постулаты которого применяются уже в масштабах не отдельного национального хозяйства, а всей планеты.

Речь идет о сложной системе производственно-технологических связей, опосредованных рыночными отношениями. Предприятия, включенные в цепочки этих связей, не «борются за рынки» с помощью конкуренции цен и качества, а работают на том уровне и в том ритме, который задан требованиями всей цепочки. Изменить структуру этих связей может не конкуренция производителей сходного товара, а технологический прорыв, который позволит удовлетворять данную потребность на более высоком уровне и/или с меньшими издержками. Технологический уровень предприятий (включая способность работников соответствовать этому уровню), их научный потенциал – обязательные условия конкуренции в современной системе мирохозяйственных связей.

Рыночные стимулы объединяют людей различных наций и верований. По мере нарастания международных и межцивилизационных контактов усиливается критическое отношение к ценностям и стереотипу поведения традиционных цивилизаций, и универсальные рыночные стимулы постепенно вытесняют региональные. Потому можно сделать вывод, что действия, направленные на усиление регулирующей роли государства, на корректировку направлений развития, не только бесплодны, но и реакционны. Если мир стремится к транснационализации, то, препятствуя ей, можно только ухудшить условия будущего вступления в систему мирохозяйственных связей. Неизбирательный протекционизм – простейшая, чисто «физиологическая» реакция недостаточно конкурентоспособного национального хозяйства на внешние раздражители. Это не ответ на вызов, а отказ от развития, стремление сохранить обособленность, которая все равно не может быть абсолютной, и в итоге превращается в одностороннюю зависимость.

В перспективе снижение роли национально-государственных структур и возрастание роли транснациональных можно считать долговременной тенденцией. Соответственно поведение людей все в большей степени будет определяться не традициями предков, а стилем жизни, который будет складываться в соответствующих структурах. Вряд ли, однако, можно с уверенностью утверждать, что этот стиль жизни во всех структурах будет единым, а тем более – что он будет представлять собой новую форму западной цивилизации.

По мере роста транснациональных экономических структур увеличивается их политическое и социокультурное влияния в мире. Смыкаясь в международные производственно-технологические системы, они образуют каркас мирового хозяйства. Вместе с тем вне функционирования этих систем остаются огромные зоны национальных экономик. Оставаясь за бортом этих процессов, значительная часть населения обречена на маргинализацию, она не участвует ни в формировании мирового дохода, ни в его перераспределении. Здесь существует и другая проблема. Вырвавшись за национальные рамки в глобальную систему, предпринимательские инстинкты опрокинули сдерживающие начала хозяйствования, диктуемые национальным регулированием. Отсюда проистекает объективная необходимость глобальной координации мер экономического, политического, социального регулирования. Однако сегодняшний набор международных организаций не способен решать такие задачи: они зарождались под влиянием геополитических задач и потому неприемлемы для нового миропорядка, выстраиваемого в геоэкономических координатах. Нужен новейший класс мировых геоэкономических организаций.

В то же время эрозия национальных экономических и политических структур была бы крайне опасной тенденцией. Сохранение эффективных институтов, ответственных перед всем населением страны или территории, которую они представляют, является гарантией экономической и социальной стабильности, позволяет учитывать интересы всех социальных групп, предотвращает попытки решать проблемы транснациональных структур за счет населения, не включенного в эти структуры.

В сложившейся ситуации на ближайшее десятилетие стратегическая задача национального государства состоит в том, чтобы обеспечить интеграцию национальной экономики в мировое хозяйство на условиях, максимально благоприятных для как можно большей части населения.

В этих условиях оно должно способствовать формированию таких экономических структур, которые содействовали бы интеграции основной массы населения в национальный хозяйственный организм, а через него – в мировой воспроизводственный процесс. Соответственно, национальная экономическая политика должна ориентироваться на достижения оптимального равновесия между национальным и мировым хозяйством, между внутренними и транснациональными экономическими структурами, между настоящими и будущими интересами страны. Такая же ситуация характерна и для процессов, разворачивающихся внутри отдельного государства. Только здесь вместо ТНК вступают национальные финансово-промышленные группы (ФПГ), а вместо национальных экономик – отдельные регионы.

В этих условиях оптимальным вариантом для России является ориентация на включение национальной экономики в систему мирохозяйственных связей в качестве единого комплекса. Отличительная черта такого курса – органическая увязка структурного регулирования и внешнеэкономической политики. Основные его характеристики могли бы состоять в следующем.

1. На основе анализа национального потенциала и тенденций мирового рынка определяется место страны в мировом хозяйстве и отрасли, перспективные для экспорта.

2. Всеми возможными в данной конкретной ситуации средствами экономической политики создаются условия для развития таких отраслей.

3. Одновременно вырабатываются программы свертывания тех отраслей, которые оказались неспособными конкурировать с импортной продукцией.

4. Таможенная защита национальной экономики в рамках такого курса осуществляется выборочно: защищаются отрасли, которые имеют хорошие перспективы, но еще не набрали силу, либо отрасли, быстрый крах которых резко обострил бы социальную ситуацию.

5. В определенных случаях защита может потребоваться и тем отраслям, которые переживают интенсивную модернизацию.

6. В других случаях, однако, конкуренция импорта может послужить стимулом для модернизации.

7. Развитие получают рынки тех товаров, которые в стране не производятся, либо их производство не имеет стратегических перспектив и важного социального значения, а также тех товаров, производство которых способно выдержать интенсивную иностранную конкуренцию.

8. «Зеленая улица» открывается импорту товаров, необходимых для развития важных отраслей производства.

9. При определении импортной политики в отношении каждого товара учитывается не только ситуация, сложившаяся в его производстве, но и место этого товара в структуре национальной экономики, его перспективы, с точки зрения международного разделения труда.

10. Протекционистский режим в отношении определенных товаров преследует конкретную цель и по мере достижения этой цели ослабляется.

11. При этом инвестиционная политика государства поощряет развитие тех отраслей, которые способны стать «точками роста» и, в частности, «локомотивами» экспорта.

Подобная стратегия является основной успеха государств Восточной Азии. Предпосылками ее реализации стали общенациональная заинтересованность в повышении уровня экономического развития, способность государственных органов настойчиво осуществлять долгосрочные программы развития перспективных секторов и в то же время корректировать свои решения с учетом потребностей экономики, способность государства и бизнеса достигать взаимопонимания.

Такая политика может встречать определенное противодействие со стороны «клуба» развитых государств, так как в ряде случаев затрагивает их конкретные экономические интересы. Чтобы преодолеть это сопротивление, необходимо иметь четкую концепцию развития, ориентированную на установление баланса интересов с этими странами, достижение консенсуса путем взаимных уступок. Концепция должна исходить из предпосылки, что обе стороны заинтересованы в сохранении и развитии структуры мирохозяйственных связей и для обеих добрососедские (но не обязательно союзнические) отношения с относительно стабильным государством предпочтительнее, чем конфронтация или необходимость иметь дело с хаосом. В то же время страна, вставшая на подобный путь, должна располагать набором вариантов для маневра, а также рычагами давления в виде эффективных ответных мер. Имея соответствующую программу действий и политическую волю для ее реализации, страна может постепенно менять конфигурацию геоэкономических связей, подключаясь к ней не в качестве сырьевого или экологического резерва, а как полноправный участник.

Особый вопрос – интеграция России в военно-технологическое пространство Запада и в мировое военно-технологическое пространство в целом. Окончание «холодной войны» привело к крупнейшим структурным сдвигам в области военной промышленности как России, так и Запада. Постоянно возрастающая наукоемкость оборонных технологий требует увеличения инвестиций в эту область, что входит в противоречие с сокращением военных бюджетов. В этих условиях необходимы структурная перестройка военной промышленности в направлении концентрации усилий на новейших системах оружия, а также значительно более активный выход на рынки оружия с целью привлечения дополнительных инвестиций.

Так же как и другие высокоразвитые страны, Россия сегодня уже не может сохранять замкнутое технологическое пространство и тем самым создавать полный спектр необходимых оружейных технологий. Наше присутствие на мировом рынке вооружений в настоящее время определено лишь прошлым технологическим заделом СССР. России отпущено максимум 5–7 лет, после чего она может быть «выбита» из этого рынка, если вовремя не обновит технологическую базу. В свою очередь, решение последней задачи весьма проблематично без сохранения позиций на мировом рынке вооружений ввиду того, что национальный оборонный заказ не обеспечивает необходимый уровень инвестиций в разработку новых наукоемких технологий.

Таким образом, в настоящее время у России в связи со сложившимся экономическим положением в ближайшие двадцать лет нет возможности сохранить и развить такое технологическое пространство с полным спектром новейших технологий, чтобы противостоять техническому совершенству оружия, создаваемому объединенной Европой или США. Более того, ее способность не только продавать, но и создавать собственное оружие в скором времени может быть поставлена под сомнение.

В этих условиях наша военно-техническая политика должна стать максимально гибкой. Сохраняя технологические возможности развивать некоторые системы оружия полностью самостоятельно, следует начать создавать вооружения в совместных разработках при опоре на ряд технологий Запада, что обеспечит нам доступ к его единому технологическому пространству. При этом ни в коем случае нельзя односторонне ангажироваться исключительно на сотрудничество с вооруженными концернами объединенной Европы или фирмами США. Исходя из вышеизложенного, представляется целесообразным внести коррективы в нашу концепцию военно-технического сотрудничества, имея в виду реализацию следующих фундаментальных принципов.

1. Строительство вооружений ведется с учетом выхода конкурентной продукции на рынки вооружений, что является одним из основных источников инвестиций в новые технологии.

2. Экспортные варианты оружия относятся к тем же поколениям, что и создаваемые по национальному оборонному заказу, но имеют «усеченное» исполнение.

3. Путем военно-технического сотрудничества с Западом обеспечивается доступ к тем новейшим технологиям, по которым Россия не может достичь необходимого уровня конкуренции. Естественно, при этом Россия должна иметь приоритет по ряду технологий, по которым наблюдается отставание Запада.

Геоэкономика уже давно в реалиях оттеснила геополитику на второй план, все более сращивается с геостратегией, «вплетая» военную компоненту в геоэкономические (внешнеэкономические) доктрины. Мир вступил в фазу здорового прагматизма, сформировалась новая картина мира. Эта новейшая геоэкономическая картина мира требует своей панорамы, своей карты, не плоской, политической, а объемной – геоэкономического атласа мира, где политическая карта выступает только одной его «страницей». Не осознав этого, мы еще долго будем упражняться в мифотворчестве, рисуя на политической карте мира инфантильные цивилизационные комбинации, конфигурации, полярности и оси, центры силы (пугая этим себя и других).

Доктринальные фрагменты стратегического долговременного оперирования России во внешнеэкономической сфере вытекают из следующих принципиальных моментов.

- Глобализация производственно-инвестиционного сотрудничества как результат интернационализации производства и капитала модифицирует товарное производство: оно осуществляется на базе перешагнувших национальные рамки технологических цепей; обмен идет на новых (не международных, а межанклавных) стыках разделения труда товарами, выступающими в новейших формах (товар - группа, товар - объект, товар - программа); субъекты общения под стать товарам и интернационализированному производству являются в транснациональной форме. Как результат этих процессов – формирование в недрах мирового хозяйства интернационализированных воспроизводственных ядер (циклов), которые выступают своеобразным «локомотивом» развития мировой системы. Внешняя торговля выступает в качестве только определенного звена мировых воспроизводственных циклов.

- Любая национальная экономика проходит ряд этапов не только на пути вхождения в интернационализированные воспроизводственные ядра (ИВЯ), но и, находясь уже в их составе эволюционирует в рамках воспроизводственной цепи, последовательно занимая те или иные звенья глобального воспроизводственного процесса. В рамках интернационализированного воспроизводственного ядра формируется мировой доход. Борьба за перераспределение мирового дохода является стратегическим ориентиром при функционировании национальной экономики на мировой хозяйственной арене. Цель высшего ранга – прорыв к мировому доходу.

- Для реализации этой стратегической цели необходима соответствующая система национальных внешнеэкономических институтов – переход на воспроизводственную (геоэкономическую) модель внешнеэкономических связей. Важнейшими звеньями этой модели являются: организационно-функциональная и управленческая форма (пирамида) и соответствующий методологический инструментарий. В рамках геоэкономического подхода, формирования национальной воспроизводственной (геоэкономической) модели следует особо выделить один из ее составных блоков – внешнеторговый (новую роль внешней торговли). Будучи важнейшим звеном мирового интернационализированного воспроизводственного ядра, он, в свою очередь, не может не оказывать влияния на направленность включения национальной экономики (либо отдельных субъектов мирохозяйственного общения) в интернационализированные воспроизводственные цепи.

- Поле, на котором национальная экономика может реализовать свои стратегические цели, – геоэкономический атлас мира (в том числе его национальная часть) с ясно очерченными международными и экономическими границами, национальными интересами, контурами стратегических альянсов, системой интеграционных подвижек, экономических группировок, геоэкономическим плацдармом и т.д. Оперирование на геоэкономическом атласе требует выработки активной, наступательной стратегии и соответствующих приемов: речь идет об использовании высоких геоэкономических технологий – открывается широкий горизонт для стратегии непрямых действий. Там, где в решениях, основанных на геополитических подходах, ставится точка, геоэкономика объективно ищет продолжения решений национальных внешнеэкономических стратегических задач в форме отложенной внешнеэкономической контрибуции. Таких заделов, пластов нерешаемых проблем накопилось огромное множество. Закономерность функционирования геоэкономики как фундаментальной теории внешнеэкономических связей формирует механизмы решений этих стратегических задач.

Геоэкономический подход позволит избежать серьезнейших стратегических просчетов: во внешней сфере под видом «торговых» войн скрываются разрушительные геоэкономические (внешнеэкономические) войны со своими глубоко завуалированными арсеналами; несвоевременное включение в интернационализированные воспроизводственные ядра ведет к тому, что многие национальные экономики, в том числе Россия, субъективно остаются в стороне этих процессов, довольствуются отведенной им ролью вспомогательного хозяйства мирового производственного цикла. Тем самым перекрывается доступ к каналам перераспределения мирового дохода. Оставаясь в рамках торгово-посреднической доктрины ВЭС, национальная экономика попадает в затяжную полосу экономического изматывания. Выплескивая через внешнюю торговлю свое национальное богатство (энергоносители, сырье, интеллектуальные ресурсы) и не будучи признанным звеном мирового воспроизводственного процесса, где используются эти ресурсы и в рамках которых производятся и реализуются уникальные изделия, обеспечивающие формирование мирового дохода, оседающего в международных финансовых институтах, – национальная экономика не участвует в его перераспределении, а считает получаемые кредиты «заемными средствами». Доступ к мировому доходу могут открыть интернационализированные воспроизводственные ядра. Они должны составлять основу национальной внешнеэкономической системы. Постоянное их наращивание – оптимальный путь развития внешнеэкономических связей России.

Итак, целевой доктринальной основой политики безопасности России является «врастание» в мировую геоэкономическую систему (встраивание в интернационализированные воспроизводственные ядра) с целью прорыва к полноправному участию в формировании и распределении мирового дохода через использование высоких геоэкономических технологий и путем оперирования на геоэкономическом атласе мира. При этом прорыв к мировому доходу через встраивание в ИВЯ и формирование российских ИВЯ должно вестись сугубо избирательно. На первом этапе прорывными могут выступить энергетическая, аэрокосмическая, металлургическая, инновационная (высокие технологии) сферы и ряд других.

Законы и центральные атрибуты геоэкономики принципиальным образом перерождают суть не только национальной геополитики и геостратегии. Центральное звено здесь – идея глобального предпринимательства, в которой каждая национальная экономика стратегической целью высшего ранга ставит участие в формировании мирового дохода и его перераспределении. Геополитика в этой ситуации призвана «оправдать» эту цель, она переводится на рельсы обоснования геоэкономических интересов национальной экономики, а военная компонента, в свою очередь, призвана защитить эти интересы. Россия упустила стратегическую инициативу в этой области, подменяя экономические интересы геополитическими инициативами (а систему внешнеэкономических связей выстраивает на основе отжившей торговой доктрины, с ее конъюнктурными, пассивными подходами), и оставляя военно-стратегическую составляющую без целевой направленности. Государство должно делегировать реализацию своих геоэкономических интересов российским транснациональным структурам. Подобных структур, способных решать геоэкономические задачи, в России пока практически нет. Задача состоит в их форсированном создании, оснащении высокими геоэкономическими технологиями, оперировании на геоэкономическом атласе мира. В этой ситуации вооруженные силы защищают интересы транснациональных корпорации как носителей общегосударственных интересов. Такая постановка вопроса принципиально меняет проблему финансирования армии – с бюджета оно в значительной части перекладывается на российские транснациональные компании, обеспечивающие бесперебойное функционирование российских интернационализированных воспроизводственных ядер. Здесь формируется мировой доход, и за счет него финансируется армия. В этом случае мы демпфируем абсурдную ситуацию, которая сложилась сегодня: «подпитывая» через внешний рынок своими интеллектуальными, финансовыми, сырьевыми ресурсами мировые воспроизводственные циклы, тем самым косвенно финансируем их защищающую западную военную машину.

Выстраивая геоэкономические структуры, нельзя повторять стратегических ошибок прошлого, связанных с оперированием в геополитическом пространстве. В геоэкономическом пространстве следует определить приоритетные сферы, исходя из глубинной исторической, экономической, климатической, этнонациональной и другой общности народов. Таких геоэкономических сфер, поясов у России несколько. Первый, один из важнейших – северный широтный геоэкономический пояс СШГП-I (северное широтное мировое воспроизводственное интернационализированное ядро), состоящее из хозяйствующих субъектов России, Финляндии, Скандинавских стран, Японии, Аляски, Канады, России. На этом широтном поясе зарождается несколько воспроизводственных циклов мирового класса. Для их бесперебойной работы имеются все необходимые компоненты (финансовые и людские ресурсы, инновационные заделы, производственные комплексы, энергетические и сырьевые ресурсы, уникальные транспортные маршруты – Северный путь, Байкало-Амурская магистраль и т.д.). Именно здесь может блестяще реализоваться универсальный принцип геоэкономики: каждая страна может с максимальной пользой для себя реализовать производственные возможности, которыми ее объективно наделит мировое сообщество.

Для полнокровного функционирования СШГП необходима целая система меридианных мировых производственно-инвестиционных циклов, цепочек, которые задействуют массу производственных структур, увязанных по технологическому принципу (из стран СНГ, Ближнего Востока, Китая, Индии, Ирана, Ирака и т.д.). Таким образом, формируется как бы северная геоэкономическая «Гаргона Медуза». Для защиты северного геоэкономического пояса (ядра) создаются все необходимые условия: совместное усиление российского атомного подводного флота, совместные силы быстрого реагирования и т.п. Северное геоэкономическое ядро обеспечивает производство таких изделий, которые в мировом производственном балансе играют огромную роль: обмен подобными изделиями на стыке мировых воспроизводственных циклов (ядер) обеспечивает развитие мирового рынка через специализацию мировых воспроизводственных ядер.

Геоэкономическое пространство обладает устойчивой геоэкономической памятью. Так, мировое экономическое сообщество «помнит» за Россией царские долги. Но и геоэкономическая память России «запомнила» свои естественные стратегические экономические «поля» на просторах СНГ (также как и новые независимые государства воспринимают Россию как «естественного» стратегического партнера, и мировому сообществу следует с этим считаться). Россия также «запомнила» огромные затраты своих интеллектуальных, финансовых, энергетических, сырьевых и т.п. ресурсов на восстановление разрушенных войной экономик стран Восточной Европы, создав им геоэкономический плацдарм – фундамент для «приобщения» этих стран к западной индустриальной модели развития. Геоэкономическая память России «запомнила» огромные затраты на создание (обустройство) Южной, Центральной и Северной групп войск (Венгрия, Чехословакия, Польша), оставив военную инфраструктуру без должного финансового и стратегического возмещения. (Российская геополитика здесь допустила непростительную стратегическую ошибку, согласившись на экономический эквивалент в форме экологии. Этот эквивалент, безусловно, присутствует, но речь идет об геоэкономике и стратегии, а не взаимных экологических «балансах».) Эти все несуразности ждут своего цивилизованного решения: Россия вправе востребовать соответствующую геоэкономическую (внешне-экономическую) контрибуцию (здесь возможны геоэкономические стратегические «нулевые зачеты»).

Особую роль геоэкономическая стратегия может сыграть в развитии российских регионов. Экономический подъем каждого из них предопределен участием хозяйствующих структур регионов в звеньях воспроизводственного процесса: через участие в отечественных финансово-промышленных группах открывается возможность доступа к финансовым ресурсам, сконцентрированным в банковско-финансовых анклавах (Москва, Санкт-Петербург, Свердловск

и др.). В свою очередь, финансово-промышленные группы стремятся получить транснациональный статус, включившись в те или иные звенья мировых воспроизводственных процессов, где формируется мировой доход. Здесь прямая заинтересованность субъектов Федерации: создание на своей территории очагов интернациональных издержек (производственных ячеек, имеющих международный сертификат мировых кооперационных бирж). Включение этих ячеек в мировые воспроизводственные циклы обеспечит получение доли мирового дохода. Уже просматривается механизм реализации этого процесса: получение субъектами Федерации зарубежных кредитов на возвратной основе под их ценные бумаги, обеспеченные материальными ценностями (залог ценных бумаг на мировом финансовом рынке).

Если серьезно говорить о евразийстве, то думать надо не о том, как отсидеться от процессов глобализации в замкнутой Евразии, а об активном включении в экономические интеграционные процессы, стремительно развивающиеся и в Европе, и в Азии, но пока без участия России. Нас не зовут в Евросоюз, на долю которого приходится 25% мирового ВВП. Договор с ним по-прежнему де-факто заморожен. Россия не участвует на равноправной основе в Азиатско-тихоокеанском экономическом сообществе (АТЭС или АПЕК), доля которого в мировом ВВП (с учетом США) – более 50%. Само собой разумеется, мы не участвуем и в Североамериканской зоне свободной торговли (НАФТА), доля которой – 28% мирового ВВП. Доля всего СНГ – менее 3%, России в отдельности – 2%.

Между тем, именно через эти три огромных региональных экономических объединения идет процесс экономической глобализации и консолидации мирового рынка. Таким образом, наше «евразийство» на практике осуществляется «с точностью до наоборот»: нас исключают и из Европы, и из Азии. Сами же создать хотя бы на постсоветском пространстве однородную экономическую зону мы оказались не в состоянии. Россию далеко не всегда зовут на регулярные встречи лидеров Европы и АТР, что является катастрофой для страны, называющей себя «великой евразийской державой». Ведь там обсуждаются амбициозные планы установления прямых внешнеэкономических связей между двумя крупнейшими региональными рынками.

Могут сказать, что Россия является членом «Большой восьмерки». Но там у нее по-прежнему нет равноправного статуса в ходе обсуждения вопросов глобальной экономики. И не потому, что такой статус ей не предоставляют по политическим соображениям, а потому, что Россия до этого статуса просто не дотягивает .

Особо следует отметить планы воссоздания Великого шелкового пути (ВШП), который через Центральную Азию должен напрямую связать АТР и, в первую очередь, динамично развивающуюся китайскую экономику и расширяющийся ЕС. По замыслу авторов этого плана, ВШП должен пройти в обход России по территориям Турции, Грузии, Азербайджана, Туркмении, Узбекистана, Казахстана (или Киргизии). Рассматриваются варианты с участием Молдовы, Украины, Армении и Ирана.

Если этот план будет реализован, то очень скоро через сеть трубопроводов, железных и шоссейных дорог, авиационных маршрутов и электронных коммуникаций Центральная Азия, которая до сих пор имела выход на мировые рынки только через Россию, превратится в связующее звено между ЕС и АТР.

Строительство такой трансевразийской магистрали создаст новое, по существу, глобальное геоэкономическое пространство. Если эта магистраль пойдет в обход России, то последняя буквально «выпадет» из него, что будет означать окончательную потерю статуса мировой державы. А с учетом того, что США имеют прочные экономические связи как с ЕС, так и с АТР, более того, занимают в каждом из этих региональных объединений господствующие позиции, вопрос о гегемонии Америки, по крайней мере в XXI веке, будет решен окончательно и бесповоротно. США и в самом деле станут евразийской державой № 1.

Помешать такому развитию событий может лишь одно: крутой геоэкономический маневр. Суть его заключается в том, что Россия своим экономическим развитием должна в XXI веке связать евроатлантический и азиатско-тихоокеанский рынки, тем самым достроив недостающее пока звено мировой экономической системы. При этом она должна стать не мостом (это нечто второстепенное и вспомогательное), а именно активно работающим связующим звеном между двумя главными регионами завершающей свое формирование мировой экономики. И на этот счет пока имеются все необходимые предпосылки: только Россия может сделать максимально эффективными и экономичными (т.е. относительно не дорогостоящими) наземные (через реконструкцию Транссиба в Трансевразийскую магистраль Дублин – Лондон – Париж – Москва – Токио), воздушные и электронные сообщения между расширяющимися вглубь и вширь евроатлантическим и азиатско-тихоокеанским рынками и получить благодаря этому колоссальный импульс для внутреннего развития. Как отмечал В.В. Путин: «Россия всегда ощущала себя евроазиатской страной. Мы никогда не забывали о том, что основная часть российской территории находится в Азии. Правда, надо честно сказать, не всегда использовали это преимущество. Думаю, пришло время нам вместе со странами, входящими в Азиатско-Тихоокеанский регион, переходить от слов к делу – наращивать экономические, политические и другие связи. Все возможности для этого в сегодняшний России есть... Россия – своеобразный интеграционный узел, связывающий Азию, Европу и Америку».

В этом и состоит Евразийский Проект России XXI века, ее стратегия развития и, если угодно, экономическое измерение национальной (русской) идеи. Такая стратегия должна интегрировать экономическую, технологическую, промышленную, транспортную и информационную политику России, по крайней мере на протяжении жизни одного поколения.

Если Россия окажется в центре глобальных рыночных процессов, то это даст объективный импульс центростремительным тенденциям в СНГ и превратит его в реальное содружество. Тогда все постсоветское пространство и в самом деле станет Евразией . В этом и состоит экономическая миссия России – завершить начатый много веков назад процесс освоения евразийских просторов, сделать «срединную землю» (Хартленд) глобальной осью развития мирового рынка. Это, в свою очередь, позволит нам не только вернуться в число великих держав, но и поддерживать мировое равновесие в геополитическом смысле (как это было всегда), не только предотвратить острую борьбу за «евразийское наследство», в которую могут быть втянуты Китай, США, Япония, Германия, исламский мир, но и обеспечить стабильность мирового порядка в XXI веке.

Наконец, это позволит России осуществить ее глобальную демократическую миссию – замкнуть Северное Кольцо (Европа – Россия – Япония – Северная Америка). Тем самым Россия может внести решающий вклад в создание единого пространства развитых демократических стран, разделяющих ответственность за мировое развитие и мировую безопасность.

Будет полезно почитать по теме: