Уход Льва Толстого — приход нового времени

Фигура Льва Толстого для мыслящих людей того времени, в том числе и для кинемато-графистов (может быть, для них даже в особенности), была, как показывает кинопресса, и при жизни писателя, точнее при ее конце, и тем более после его смерти — символической. Рубежной. Она символизировала смену эпох. Для очень многих старый век кончился, а новый начался не в 1900-м, а в 1910 году, после кончины Толстого. Неоднократные появления толстовских вещих строк в прессе, периодические упоминания о нем на страницах киножурналов явились отражением витавшей в воздухе мысли, или, скорее, ощущения, что со смертью обитателя Ясной Поляны ушел прошлый век, его определенные житейские, нравственные, философские понятия, а на смену ему пришел век новый. В частности, век кинематографистов, меняющий многие жизненные, творческие, философские представления.

В дни после похорон Толстого российская пресса в целом и кинематографическая в частности была заполнена различного рода публикациями, посвященными писателю. В передовой пятого номера журнала «Сине-Фоно» от 1 декабря 1910 г. отмечалось, что его смерть вытеснила все другие события. И все-таки журнал посчитал нужным в этой же передовой возвратиться к другой недавней смерти (возможно, все же под невольным влиянием смерти великого гуманиста) — молодой пианистки Ольги Беспаловой, которая умерла от разрыва сердца после двенадцати-часовой таперской игры в одном из кинотеатров Петербурга. Статья призывала владельцев «иллюзионов» бережно относиться к своим сотрудникам. В том же номере была помещена реклама ленты фирмы А. Ханжонкова «Похороны Л. Толстого» с характерным комментарием — исторической отныне синематографической ленты братьев Пате «Л.Н. Толстой», снятой на стан-ции Астапово. Но все это как бы фактические или эмоциональные детали тех печальных дней, без особого замаха на обобщения.

Однако есть два не слишком кричащих, но достаточно обобщающе-символичных, причем впрямую связанных с кинематографом, подтверждения рубежности этой кончины.

Первое, написанное еще при жизни писателя, касается значения самого благого присутствия Толстого в мире. Второе — ощущения трагедии в связи с его уходом, с недавним исчезновением из этой жизни.

В январской книжке 1910 г. «Сине-Фоно» перепечатал из газеты «Копейка» небольшую заметку Скитальца «Жизнь на полотне». По содержанию она относится к информационной роли кинематографа. А по чувству — к волнующей возможности встречи с великим писателем и человеком. «Вчера я видел, — пишет автор, — в синематографе Льва Толстого... Я увидел его живым на полотне... В небольшом зале было около ста зрителей — и было почти темно. Но ясно чувствовалось, что все эти случайно собравшиеся люди тепло и сердечно обрадованы неожи-данным подарком синематографа. Они увидели Толстого — и над ними прошло что-то очища-ющее. И если вы спросите: откуда я это знаю? — я отвечу: «Я сужу по себе».

Совершенно очевидно, что журнал осуществил эту перепечатку не случайно. И, думается, не только ради лишнего повода отметить замечательное свойство документального кино «останав-ливать» великие мгновения действительности, но и чтобы подчеркнуть «очищающее» воздействие живого писателя на людей.

Вторая заметка под заголовком «Самоубийство в синематографе» появилась в том же журнале в разделе «Хроника» спустя два месяца после смерти Толстого. В ней сообщалось, что в псков-ском синематографе «Модерн» одновременно с «самоубийством на экране» раздался выстрел. Выяснилось, что из револьвера системы «Бульдог» выстрелил в левую часть своей груди крестецкий мещанин Новгородской губернии М.В. Быховский. Не приходя в сознание, он вскоре скончался в земской больнице. В кармане его пиджака был найден клочок бумаги: «Прошу вас никого не винить в моей смерти. Тяжело стало жить после кончины Л.Н. Толстого, тяжело бороться за свободу. Прощай, родная мама, братья, сестры и товарищи. Остаюсь М.В. Быхов-ский».

За год до смерти писателя и примерно за два до этого рокового выстрела «Сине-Фоно» поместил статью Вл. Коненко «У Льва Николаевича Толстого. Мои впечатления». В ней расска-зывалось, что в начале сентября 1909 г. автор и его товарищ отправились в Ясную Поляну полу-чить «от маститого писателя разрешение на производство с него синематографических снимков». Далее речь идет о встрече с Софьей Андреевной и о «полном сочувствии», с которым «графиня отнеслась к нашей просьбе», оказывая всяческую помощь, так как «все переговоры с Львом Николаевичем относительно его согласия позировать перед аппаратом велись исключительно через нее». Сложность же состояла в том, что сам писатель в кратких разговорах посланцев с ним во время утренних прогулок говорил о несовместимости его убеждений с необходимостью позировать. Но все-таки разрешение было получено, а съемки его отъезда к В.Г. Черткову из усадьбы в парной коляске на станцию Щекино и прогулки по перрону в ожидании поезда были произведены. При этом автор сопровождает свой рассказ о съемках некой слегка патетической, но по смыслу как раз прямо отвечающей росту понимания информационной роли документального кинематографа сентенцией: «С легким ворчанием бежит лента в аппарате, поглощая в себя все, что видит зоркий глаз объектива, чтобы потом показать все виденное всему миру на экране».

Кроме того, в этих заметках есть интересные факты о позже устроенном в Ясной Поляне просмотре на воздухе привезенных вместе с проекционным аппаратом лент, включая и недавно отснятые кадры писателя, а также пересказ оценки Толстым увиденного.

Однако самое интересное в этих заметках не столько факты, сколько некоторые выводы, к которым приходит автор, исходя из общения с Толстым. Считая, что великий писатель еще не является полным сторонником кино, но находит его исключительно полезным с определенной точки зрения, а именно с точки зрения массового знакомства с миром (на просмотре, как отмечает Коненко, собралось, помимо обитателей усадьбы, около двухсот окрестных крестьян), автор заме-ток подчеркивает, что кинематограф из «странствующего балагана» стал театром. Еще немного, и он станет школой. «Нашим детям он будет главным научным пособием, ему раскроют широко двери университетов».

Но, пожалуй, самое важное из предугаданного автором: «И еще более того, — пишет он, — синематограф станет средством пропаганды великих идей». А чтобы не выглядеть голословным, добавляет: «...возьмем даже смелость сказать, что, быть может, экран понадобится великому писателю для распространения своего учения».

Коненко не указал, какой экран он имеет в виду: игровой или документальный. Скорее всего, и тот, и другой. Во всяком случае, исходя из отношения Толстого к кино, уж документальный-то точно.

Правда, Коненко не оказался провидцем, говоря, что экран понадобится самому Толстому для распространения своего учения (смерть писателя вскоре оборвала такую возможность), но совер-шенно точно угадал, что в довольно скором времени отечественный экран (документальный в первую очередь) понадобится для производимого с редкостным напором распространения — не толстовского, а другого — учения. Причем угадал эту стезю экрана в точной формулировке близя-щихся времен («средство пропаганды»). Потому-то в размышлениях никому не известного автора, совокупно с самоубийством в темном зале кинематографа с тоже достаточно символичным для данной ситуации названием «Модерн» никому не известного крестецкого мещанина, есть некое инстинктивное предчувствие общества того времени, что кончина великого писателя означает переломный, в чем-то с трагическим привкусом, момент в жизни России, который, так или иначе, скажется на всем. В том числе и на судьбах кино, его внутренних процессах и теоретических размышлениях о них.

И потому снова думается, что популярный киножурнал, может, опять же интуитивно, но совсем не случайно, ввел в свою хронику довольно подробное сообщение о псковском событии. Выстрелив в левую часть своей груди, бедный провинциал (а вместе с ним и журнал) как бы мимоходом, невзначай поставил, возможно, коренной для России вопрос: стоит ли бороться за свободу, если нет Льва Толстого? Нет как гаранта высоких духовных обязательств, когда само его присутствие хотя бы в какой-то степени удерживало хоть кого-то от бесстыдства.

Из российской жизни со смертью Толстого был вынут ее важнейший внутренний нравствен-ный стержень. Свято же место, как известно, пусто не бывает. Страна вступила в другую, «постол-стовскую» эпоху. И «свято место» умело и стремительно, отбрасывая всякие тормоза, почти тут же заняли другим, в чем-то внешне совпадающим, но, по сути, прямо противоположным «уче-нием». Заняли, чтобы в конце концов лишь доказать старую, но не стареющую истину: от святости до святотатства расстояние порой короче мизинца. На смену сложным, противоречивым, во многом трагическим и все же насыщенным неустанными нравственными и духовными поисками временам пришел «век-волкодав»...

Съемки Льва Толстого и его оценки роли кинематографа, прежде всего в фиксации подлин-ных событий времени, ликов и лиц эпохи дает повод затронуть еще как минимум два момента, касающихся информационного предназначения документального экрана. Само понимание кине-матографистами-практиками необходимости неотложно запечатлеть великого писателя, чтобы потом показать «все виденное всему миру», по сути, содержало в себе одно из существенных теоретических положений о необходимости фиксировать выдающиеся факты современности, кото-рые не вечны, то есть могут безвозвратно исчезнуть для экрана, и, следовательно, для зрителей нынешнего и будущих времен.

Опираясь на уже имевшиеся некоторые успехи практики в этой области и, конечно, в первую очередь на толстовские съемки, произведенные в самом конце его жизни, дореволюционная кино-мысль в той или иной форме не раз предпринимала попытки обобщения этого опыта. На страни-цах кинопрессы все чаще стали раздаваться голоса то с призывами понять значение подобных съемок, поспешить с ними, то со вздохами по поводу уже навсегда потерянных для экрана фактов.

В «Вестник кинематографии» за 1912 год под фотографией сидящих на лавочке писателей И.А. Бунина, Н.Д. Телешова и Б.К. Зайцева сообщалось, что «Пате-журнал» регулярно демонстри-рует «снимки с русских писателей, по возможности в их домашней обстановке», а также подчер-кивалось значение такого рода съемок. Кроме того, журнал извещал читателей, что «в настоящее время ведутся переговоры о засъемках с писателями Л. Андреевым и А. Куприным и что вслед за писателями последуют снимки художников».

Снимали, понимая «аттракционность», коммерческую выгоду подобных кинопортретов (а где-то подспудно и их историческое значение), и известных лиц из других сфер жизни. В том же номере журнал иронизировал по поводу анонсов, посвященных съемкам в «Пате-журнале» членов Третьей Государственной Думы, в частности по поводу появления киноплаката: «Пуришкевич! Только 2 дня!».