Специфика России: происхождение крупного бизнеса

Для правильной оценки положения и перспектив современной России важно понимать, что отношения государства и бизнеса строились и строятся в ней далеко не в соответствии не только с американским идеалом, но и с несравнимо менее совершенной нормой других развитых стран.

Прежде всего, крупный российский бизнес в его сегодняшнем виде возник отнюдь не из самодеятельности жаждущих обогащения масс, как учат нас стандартные либеральные учебники, – из нее возникло лишь кооперативное движение, подавленное и оттесненное (как в экономике, так и в политике) на второй план эпохой чудовищных спекуляций 90-х годов.

Как только после смерти Сталина советских чиновников окончательно перестали расстрели-вать, они сложились в замкнутый социальный слой, – партийно-хозяйственную номенклатуру13. Эмоциональная и непродуманная попытка Хрущева вновь подчинить ее политическому руководству государства потерпела закономерную неудачу, и при Брежневе этот социальный слой в целом завершил свою эволюцию, полностью осознав свои интересы: желание присваивать те блага, которые они перераспределяли.

Принципиально важно, что для его представителей, в первую очередь работников обкомов, министерств, главков и директоров заводов, производство и созидание в целом не были первоочередной целью и ценностью. Практически все они, несмотря на глубокие производственные и организационные знания, воспринимали процессы производства и его развития как нечто самоочевидное и само собой разумеющееся. Их сознательное желание, их политическая воля были направлены не на новую модернизацию страны, которая при Брежневе уже вполне назрела и стала объективной необходимостью, но в совершенно ином направлении.

Они хотели не строить (хотя в силу исторической инерции и доминирующего образа действия и продолжали строить значительно больше многих своих предшественников) – они хотели в первую очередь потреблять.

Это желание было многократно усилено и актуализировано крахом политики «ускорения социально-экономического развития» и целого ряда локальных попыток разного масштаба (среди которых по разрушительности особо выделяются кампании по борьбе с пьянством и «нетрудовыми доходами») найти новые резервы, факторы и механизмы, поддерживающие существование, а в идеале и развитие системы.

Необратимый шаг к катастрофе был сделан в 1987 году, с одновременным широкомасштабным появлением кооперативов, развитием биржевого дела и отменой монополии внешней торговли.

В результате с плановой системой централизованного распределения начала конкурировать даже не рыночная, но коррупционная система, перепродающая по свободным ценам продукцию, полученную по фиксированным ценам.

Кооперативы позволяли практически беспрепятственно перекачивать на рынок со свободными ценами материальные ресурсы, централизованно выделяемые по низким государственным ценам. Биржи являлись инструментами скупки этих ресурсов и формирования из них крупных партий, а отмена монополии внешней торговли обеспечивала частный сбыт за рубежом с присвоением организаторами этого бизнеса колоссальной разницы между внутренними и мировыми ценами.

Без отмены монополии внешней торговли описанная система никогда не смогла бы развернуться из-за ограниченности спроса внутри страны. Разрушение этой монополии создало своего рода «черную дыру» в лице мирового рынка, всасывающего в себя практически все ресурсы и полностью разрушающего примерную сбалансированность тогда еще советского народного хозяйства. Вместо производительной экономики, неважно, эффективной или не очень, возникала «экономика трубы», направленной не на производство, а на вывоз.

Принципиально важно сознавать, что в основе этого процесса лежал отнюдь не какой-то заговор неких злых сил. Разрушающая советскую экономику конструкция, хотя затем и интенсивно использовалась, и сознательно достраивалась ее стратегическими конкурентами, в основе своей сложилась вполне стихийно, хотя и очень разумно и эффективно (с точки зрения своей собственной внутренней логики). Так бывает всегда, когда интересы массовы, четко очерчены и свойственны в том числе значительному количеству высококвалифицированных профессионалов. Кооперативы пропагандировались как инструмент помощи предприятиям.

В условиях снижения эффективности производства и наглядной закостенелости централизованного планирования они официально рассматривались как способ повышения гибкости экономического управления на уровне и предприятия, и страны в целом, использования излишней рабочей силы и одновременно – как источник дополнительного заработка для рабочих (и повышения благосостояния для граждан в целом).

Отмена же монополии во внешней торговле трактовалась как способ удовлетворить растущие потребности населения в условиях сокращения доходов от нефтяного экспорта. При этом – и это принципиально важно! – монополия внешней торговли была отменена не просто так, а на условиях бартера. Нормативные акты запрещали торговать за деньги, чтобы у советских людей не было валюты, и разрешали только бартер, чтобы предприятия и кооперативы ввозили дефицитные товары народного потребления.

Введение бартера во внешней торговле дало западным партнерам (а точнее, стратегическим конкурентам) Советского Союза, без всякого преувеличения, великий исторический шанс: возможность ввести принудительную конвертацию рубля по сверхвыгодному для них курсу.

Этот курс устанавливался на основе сопоставления цен только коммерческого экспорта и импорта.

Основными видами экспорта было сырье и продукция первого передела (нефть, металлы и в лучшем случае минеральные удобрения), а импорта – персональные компьютеры, пиво, сигареты, куриные окорочка (не потребляемые в США в силу концентрации именно в них вредных для здоровья гормональных добавок) и одежда. Таким образом, из страны вывозились биржевые товары (так как экспорт сложно-технических товаров даже «при прочих равных условиях» требовал активной поддержки, которой не могло оказать разлагавшееся государство), а ввозились наиболее дешевые в развитых странах и дефицитные в тогда еще Советском Союзе потребительские товары.

Внешне введение принципиально дискриминационного курса выглядело как вполне демократичное, осуществляемое свободной экономической волей установление рыночного валютного курса на основе корзины покупок. Мы вывозили простые, биржевые товары, обрушивая цены мирового рынка (и разрушая тем самым собственную перспективу ценой качественного улучшения конъюнктуры для развитых стран), а ввозили то, на что в стране были максимально высокие цены. На бытовом уровне это напоминало установление курса рубля к доллару на основе, например, палладия, на основе того, что в России его добыча стоит, условно говоря, 10 рублей, а на мировом рынке мы его продаем за 100 долларов.

Таким образом, в результате неразумных действий советского руководства в стране была введена фактическая конвертируемость рубля по принудительному, заведомо не соответствующему на тот момент реальным экономическим потенциалам страны курсу.

Это естественное соотношение и возникшие на его основе «ножницы курсов», энергично и сознательно поддерживавшиеся нашими западными стратегическими конкурентами, стали окончательным ударом, добившим советскую экономику. В наихудшем положении, практически без шансов на выживание, оказались все высокотехнологичные, то есть потенциально наиболее конкурентоспособные, отрасли: ценность их продукции оказалась равна нулю, так как на внешних рынках их просто некому продавать (потребительские товары неконкурентоспособны, а военная и в целом сложная техника не может широко продаваться без усилий государства). А материальные ресурсы, потребляемые этими отраслями, оказались исключительно ценными и ликвидными и стремительно пошли на экспорт.

С другой стороны, при формировании внутри страны нового потребительского стандарта на его компоненты резко выросли цены. Зарплаты в ВПК стали быстро отставать от инфляции, и его работники оказались перед выбором: либо эмигрировать на Запад, возможно, сохраняя квалификацию, либо податься в «челноки».

Разбалансировка любой системы бьет прежде всего по самым слабым ее местам. В Советском Союзе таковым был потребительский сектор. Ему все больше не хватало необходимых ресурсов, так как государство по инерции продолжало концентрировать их в ВПК, и даже в больших, чем раньше, размерах, потому что именно из ВПК, пользуясь его закрытостью, было удобней всего перебрасывать их на экспорт (а кроме того, он по чисто технологическим причинам потреблял наибольшее количество наиболее ценных материальных ресурсов).

С другой стороны, импорт, резко удорожая продукцию, запускал процесс вымывания из оборота дешевой российской продукции, которой становилось невыгодно торговать. Это вымывание лишало российского производителя средств и как минимум останавливало его развитие.

В результате у населения (работающего в основном у производителя на внутренний рынок) не оказывалось денег, чтобы купить дорогую продукцию, а дешевой – попросту не было. В обществе стала стремительно расти социальная напряженность, которая многократно усугублялась из-за проблем и социально-психологических комплексов, связанных с уходом из Европы и внутренним распадом.

На это накладывалось широкое распространение материального стимулирования при сохранении системы централизованного распределения натуральных ресурсов как основы политической власти. Результатом стал переизбыток наличности на потребительском рынке и его разрушение еще и по этой причине.

При этом государство вообще никак не сопротивлялось деструктивным тенденциям, так как немедленного обогащения жаждало подавляющее большинство образующих его элементов.

В результате советская экономика рухнула, разорвав страну и похоронив под своими обломками и обрушивший ее вследствие своей неконтролируемой жадности класс присваивающих чиновников – партийно-хозяйственной номенклатуры.

Возник вакуум власти, на фоне которого наиболее массовыми и одновременно прибыльными видами бизнеса на всех уровнях стали торговля и валютные операции. Социальная структура общества была разрушена, размолота в пыль. Люди, которые в этих условиях держались «на гребне волны» и, зарабатывая деньги, успевали думать о будущем общественном устройстве и имели возможность влиять на него, уже не просто хотели денег. Они понимали, что получение денег – это не результат, а процесс, и, в отличие от предшествовавшей им партхозноменклатуры, осознанно хотели их зарабатывать.

Для этого надо было прежде всего владеть заводами, оставшимися от Советской власти и в то время, как правило, несмотря на общую разруху, в целом еще достаточно успешно функционировавшими.

Желание владеть заводами было наиболее осознанным у директоров, которые и так управляли ими, однако так или иначе этого хотели все, заработавшие значительные суммы легких денег и понимавшие, что возможности мгновенного обогащения будут в конце концов исчерпаны, – от комсомольских активистов, использовавших возможности ВЛКСМ для развития своих кооперативов, до удачливых фарцовщиков и бывших цеховиков.

Политики-демократы, взгромоздившиеся, как обезьяны на мачту, на вершину дрожащей и раскачивавшейся административно-управленческой пирамиды, отчаянно нуждались в поддержке бизнеса и с радостью пошли навстречу.

Главная цель ваучерной приватизации, как это было открыто и с торжеством признано в последующем, заключалась прежде всего в выполнении желаний директоров (на следующем историческом витке заклейменных «красными», но тогда еще являвшихся политическими союзниками) и передаче управляемых ими заводов в их собственность.

Надежды на то, что это придаст директорам дополнительную мотивацию, которая будет способствовать стабилизации производств и минимизации последствий их стихийного перехода с прекратившего существование централизованного планирования на, как тогда говорили, «рыночные рельсы», безусловно, имели место. Однако они не только не оправдались (так как выросшие под госплановским зонтиком директора в целом оказались не приспособленными к реалиям «дикого рынка» и начали разворовывать переданные им заводы просто от бессилия), но и с самого начала были для авторов ваучерной приватизации лишь сопутствующим мотивом, второстепенным аргументом.

Более существенной (хотя также, безусловно, второстепенной) причиной игр вокруг ваучеров стало отвлечение людей от падения уровня жизни, хозяйственного хаоса и политической борьбы конца 1992–1993 годов. (До этого ту же самую роль сыграла приватизация квартир населением, отвлекшая людей от спровоцированного демократами, заранее объявившими о либерализации цен, ужаса последних двух с половиной месяцев 1991 года.)

Ваучерная приватизация сыграла и исключительно значимую социальную роль. Начав формирование, пусть даже еще очень примитивного, но уже полноценного фондового рынка и слоя фондовых спекулянтов, создав возможность при помощи скупки акций (в том числе у ничего не понимавших работников) устанавливать контроль за привлекательными активами, она тем самым начала стремительное формирование достаточно широкой и щедрой социальной базы либеральных реформаторов.

Однако победившие в 1991 году демократы пошли навстречу бизнесу не только в вопросе о владении государственными заводами, но и практически во всех остальных вопросах социально-экономической политики. Ведь их власть была исключительно слаба, государственный аппарат частью разрушен, а частью враждебен, и они остро нуждались в любой поддержке – и особенно со стороны бизнеса, который мог дать деньги, остро необходимые как для политической деятельности, так и для личного обогащения реформаторов.

В результате относительно сложные мероприятия, способствующие развитию страны и поддержанию уровня жизни, были, с одной стороны, непосильны реформаторам, а с другой, объективно сдерживая развитие спекулятивного бизнеса, грозили поссорить власть с ее единственной относительно надежной социальной опорой. Да и в целом сама направленность этих мероприятий опасно приближалась к практике только что уничтоженной Советской власти и потому была для абсолютного большинства реформаторов идеологически неприемлемой.

Все это обусловило последовательное проведение исключительно идеологизированной, жестокой и неадекватной социально-экономической политики, вызвавшей разрушительный политический кризис. Именно этот кризис в конечном итоге и покончил с демократией в России как системой, при которой государство в наибольшей степени учитывает (или стремится учитывать) настроения и интересы населения, а последнее способно принудить его к исполнению своих обязанностей.

Сегодняшняя российская государственность14 полностью сложилась именно в ходе расстрела Белого дома в октябре 1993 года, когда силовые структуры окончательно подчинились президенту и повязали себя кровью.

Но главное заключается в другом: в силу указанных особенностей своей политики Российское государство сложилось без народа и помимо народа. В результате оно осталось с бизнесом один на один и было обречено.

Безумная, безудержная раздача льгот (в том числе по импорту и использованию бюджетных средств), начавшаяся еще в 1991 году (когда российские власти перетаскивали в свою юрисдикцию заводы при помощи установления более низких налогов), достигла максимального размаха в 1993–1995 годах. При помощи предоставления льгот бизнесу, в то время преимущественно мелкому и среднему, государство пыталось превратить его в устойчивую политическую опору.

Однако уже в преддверии президентских выборов 1996 и даже раньше – перед парламентскими выборами 1995 года стало ясно, что политическая поддержка спекулянтов и бандитов не просто исключительно дорога, но и смертельно ненадежна.

Необходимо было создать крупный бизнес (которого тогда в стране просто не было – крупные корпорации советского времени, министерства и главки, были разрушены), обладающий политической, финансовой и организационной мощью, достаточной для противодействия настроениям практически всего народа. Одновременно надо было надежно привязать этот бизнес к себе, что требовало постоянства его финансовых потоков, их подконтрольности и относительной защищенности.

Решение этой задачи, ощущавшейся в начале 1995 года достаточно широко, было предложено самими бизнесменами и заключалось в проведении залоговых аукционов, практически даром предоставлявших бизнесу в собственность крупнейшие и наиболее прибыльные государственные предприятия, обеспечивавшие ему сногсшибательные прибыли и в то же время играющие большую социальную роль. Из-за последней развал этих предприятий был политически неприемлем для государства, что относительно надежно защищало их владельцев.

Благодаря тому, что установленные сроки возврата залога государством на залоговых аукционах истекали после выборов, в случае смены власти собственность могла быть изъята у новых хозяев практически без затрат со стороны государства, абсолютно легитимно и без каких-либо политических напряжений. В то же время откровенно грабительский характер залоговых аукционов, почти повсеместное нарушение даже весьма примитивных условий их проведения и массовое последующее невыполнение их формальных условий со стороны новых владельцев заводов, при всей легальности сделки делавшие ее гарантированно нелегитимной, надежно обеспечивали лояльность новых собственников и по завершении президентских выборов 1996 года.

Выбор самих этих новых собственников также был относительно разумен. К участию в залоговых аукционах допускались преимущественно крупнейшие банкиры: они обладали наибольшими финансовыми ресурсами (в том числе неофициальными), доказали свою минимальную управленческую эффективность и, как это сегодня ни смешно звучит, по сравнению с остальными российскими предпринимателями того времени руководили наиболее прозрачным и легальным бизнесом.

Расчеты государства блистательно оправдались: крупные банкиры, победившие в залоговых аукционах, стали верной политической опорой реформаторов и оказали им критически значимую поддержку на выборах 1996 года. Собственно, они их и выиграли, – и за это государству пришлось расплатиться с ними еще раз, после выборов, когда главным бизнесом стало разворовывание бюджета при помощи различных схем с использованием государственных ценных бумаг, проведением взаимозачетов и кредитованием расходов бюджета (хотя важным видом деятельности этих банков было и «высасывание» финансовых потоков предприятий, наиболее прибыльна была все-таки «работа» с бюджетными деньгами).

Результат этой вакханалии был закономерен – разрушительный дефолт и девальвация, впадение недееспособного руководства страной в шоковое состояние, глубочайший не только финансовый, но и идеологический кризис. Перед страной во весь рост второй раз за 90-е годы стоял призрак хозяйственного коллапса.

Напуганное до смерти коррумпированное компрадорское руководство страной передало оперативное управление группе испытанных старых советских управленцев, наспех разбавленное относительно молодыми бизнесменами, – правительству Примакова. И, несмотря на свою внутреннюю неоднородность и слабость многих членов (достаточно вспомнить первого вице-премьера Густова и министра сельского хозяйства Кулика), простая ответственность этого правительства и осознание реальной угрозы катастрофы позволили ему достичь успеха.

Отменив наиболее разрушительные реформаторские меры, направленные на благополучие крупного бизнеса за счет остальной экономики (ускоренного банкротства, размещения счетов госбюджета в банках и т.д.), и добившись замораживания тарифов естественных монополий (простой просьбой об обеспечении финансовой прозрачности), правительство Примакова в кратчайшие сроки стабилизировало ситуацию и начало восстановление экономики. Более того, в конце апреля 1999 года оно победоносно завершило переговоры с МВФ, вырвав у того официальное и исключительно значимое тогда разрешение на широкомасштабное осуществление государственного стимулирования инвестиционных проектов (в тестовом режиме начатое еще в октябре 1998 года), позволявшее перейти от политики стабилизации к политике развития.

Тем самым оно подписало себе смертный приговор, ибо до того одна из важнейших политических функций президента заключалась в защите собственного правительства либо от собственного народа, либо от Запада. Добившись поддержки и России, и МВФ, правительство Примакова помимо своей воли сделало президента Ельцина стратегически ненужным и потому было отправлено в отставку практически сразу же после своего успеха.

Однако дело было сделано: после преодоления негативных последствий девальвации «заработали» ее позитивные последствия – рост рентабельности экспорта и импортозамещение. На этой волне поднялся качественно новый бизнес, уже не спекулятивный, но преимущественно производственный, даже если во главе этого бизнеса стояли прежние олигархи.

Новые олигархи по-прежнему получали значимую часть прибыли за счет контроля за государством, но в несравнимо меньших масштабах и преимущественно созидая, а не разрушая. Их интересы как производителей были значительно более близкими к интересам страны, что явилось важным этапом в оздоровлении крупного бизнеса.

Опираясь на начавшееся восстановление экономики, государство окрепло и смогло, преодолев политический кризис конца ельцинского правления, выйти из-под полного подчинения крупному бизнесу, не попав под контроль региональных элит15. Главным инструментом этого освобождения стала прямая апелляция к народу в ходе второй чеченской войны, пробудившая патриотизм и гордость за свою страну.

В результате коммерческие олигархи эпохи Ельцина наконец перестали определять государственную политику в целом (а кто не смирился с этим, был демонстративно лишен бизнеса и изгнан из страны), сохранив контроль за ней лишь в форме определения экономической «повестки дня».