Бюрократический барьер реформирования России

Практически полностью подчинив себе крупный бизнес, государство уничтожило последние, самые слабые инструменты, обеспечивающие его зависимость от общества, – хотя бы и в столь опосредованной форме, как зависимость от крупного бизнеса. Тем самым правящая бюрократия завершила исторический, занявший долгие 15 лет процесс освобождения от всякого контроля со стороны общества и, соответственно, от всякой ответственности перед ним. Этот процесс был единственным, шедшим на протяжении всех реформ16 неуклонно и постоянно. Поэтому именно он должен быть признан в качестве их основного содержания.

На протяжении этого долгого пути эмансипации от общества правящая бюрократия, как перчатки, меняла союзников и многократно трансформировалась сама. Первоначально она подняла «средний класс» Советского Союза – интеллигенцию и инженерно-технических работников, преимущественно занятых в отраслях ВПК, – на борьбу против контроля со стороны КГБ, затем – и против КПСС.

Одержав победу, она немедленно, опершись на выращиваемый ею класс мелких собственников и «отмороженных» спекулянтов, уничтожила непосредственно обеспечивший эту победу и грозивший ей своим растущим самосознанием советский «средний класс» в жерновах чудовищной либерализации цен и хаотизации всей общественной жизни.

Затем она создала крупных собственников и спустила их «с поводка» на своих вчерашних союзников – мелкий и средний бизнес, разрешив в условиях широкомасштабного передела собственности творить в отношении них практически все, что угодно.

Чудовищное давление олигархов на весь остальной бизнес России, доходивший порой до прямого грабежа и террора, породило массовую ненависть к олигархии среди самых широких слоев предпринимателей. Эта ненависть была использована правящей бюрократией на совсем недавнем, завершающем этапе эмансипации, кода она освободилась от последних крох общественного контроля даже в таком превращенном виде, как контроль со стороны коммерческой олигархии.

В конце 2003-го и в 2004 году правящая бюрократия достигла высшей степени свободы, которая, в полном соответствии с диалектическим законом отрицания отрицания, доходит до абсурда и переходит в свою противоположность – полную зависимость от самых незначительных, самых мимолетных изменений настроений общества, выражающихся в колебаниях рейтингов. Подобная зависимость означает практически полную невозможность управления (которое может исходить из среднесрочных интересов, но не краткосрочных эмоций) и характерна для периодов неудержимого сползания в кризис. Она еще не проявилась в полной мере; переход к этой зависимости еще продолжается.

Пока же правящая бюрократия17 празднует победу: крупный бизнес возможен только под ее контролем, а место коммерческой олигархии времен Ельцина прочно заняла победившая и подчинившая ее силовая олигархия.

В обмен на призрак политической поддержки высшего руководства страны бюрократия окончательно получила карт-бланш, практически полную свободу рук. Трагедия заключается еще и в том, что в силу пробуждения стихийного патриотизма и стремления общества к защите национальных интересов в нынешней бюрократии доминирует именно ее силовая компонента. Она неплохо умеет наводить минимально необходимый порядок, но в силу своего социального генотипа, характера обучения и общей охранительной направленности в принципе не способна к остро необходимой сегодня организации общественного развития.

Следует учитывать и то, что в силу лучшего кадрового потенциала силовые структуры понесли в ходе реформ наибольший кадровый урон – их представители внезапно получили максимальные по сравнению с представителями других социальных групп возможности самореализации практически во всех областях общественной жизни и, естественно, отчасти использовали их. Среди оставшихся же значительную долю составляли пассивные и неспособные люди и, что самое страшное, – те, кто осознанно ориентировался на использование монопольного права на насилие, предоставляемого службой, в качестве инструмента ведения бизнеса, инструмента получения личной прибыли.

Ситуация усугублена наглядной и все более очевидной практически для всего общества органической неспособностью политического руководства страны сформировать внятный образ желаемого будущего и, соответственно, выработать стратегию его достижения. «Кто не знает, куда плывет, тому нет попутного ветра».

В результате правящая бюрократия оказалась полностью предоставленной сама себе: освободившись от всякого давления снизу, со стороны общества, она не испытывает и систематических содержательных импульсов сверху, со стороны своих политических лидеров. При этом самостоятельно разработать внятный и реализуемый план действий она не в состоянии просто в силу своей социальной природы: она создана для исполнения команд, но ни в коем случае не для генерирования решений.

А так как потребность что-то делать или, по крайней мере, демонстрировать видимость действий остается неизменной, правящая бюрократия оказывается интеллектуальной рабыней того самого бизнеса, который она победила и подчинила, так как только его представители имеют четкое представление о том, что надо делать, и способны четко и относительно убедительно мотивировать свои пожелания.

В результате, превратив весь бизнес, и в том числе крупный, в свою «дойную корову», правящая бюрократия подчинила свою экономическую политику его интересам. В этом отношении замена коммерческой олигархии времен Ельцина силовой олигархией не привела к сколь-нибудь существенным изменениям. В частности, по-прежнему остается недоступным решение наиболее значимых системных проблем российской экономики, блокирующих ее развитие и превращающих процесс переваривания нефтедолларов в «рост без развития».

Действительно: главная проблема – незащищенность собственности – является проблемой лишь для удаленного от государства бизнеса, не имеющего политических рычагов для защиты своей собственности и, соответственно, не обладающего никаким значимым политическим влиянием. Для олигархов же, определявших и определяющих экономическую политику

(их персональный состав изменился, коммерческие заменены силовыми, однако социально-политическая категория и общественная роль остались), защита собственности как таковой противоестественна. Ведь она представляет собой защиту чужой собственности от их экспансии и, соответственно, затруднение последней.

То же самое относится к борьбе со злоупотреблением монопольным положением: хотя российская экономика сверхмонополизирована (монополией может быть даже газетный киоск в центре большого города), в наибольшей степени своим монопольным положением злоупотребляет именно крупный бизнес, и в самую первую очередь – олигархи, по определению имеющие политическое «прикрытие».

Так как российский крупный бизнес ориентирован преимущественно на экспорт, а не на внутренний рынок, массовая бедность (по данным социологических опросов, 17% населения России испытывает нехватку денег на еду, 53% – на одежду, 86% – на бытовую технику, а по данным главного санитарного врача Онищенко, в 2003 году 80% российских детей имели дефицит веса, вызванный систематическим недоеданием) воспринимается им не как подрыв рынка сбыта, а как полезный элемент снижения производственных издержек. Поэтому стремление к повышению уровня жизни широких масс россиян для российских олигархов, в том числе силовых, также является противоестественным.

Депрессивные же регионы просто не предоставляют никаких возможностей для развития бизнеса и потому остаются вне поля зрения олигархов точно так же, как и разрушающаяся вследствие износа, унаследованная от СССР инфраструктура, слишком капиталоемкая и слишком медленно окупающаяся, чтобы представлять собой коммерческий интерес.

Тупик экономической политики, по-прежнему вырабатываемой под определяющим влиянием олигархии и потому не способной решить наиболее значимые проблемы, усугубляется тем, что правящая бюрократия просто от лени (коррупция, в последние пять лет окончательно приобретшая системный характер, является уже второстепенной причиной) в массовом порядке делегирует свои функции бизнесу.

При этом, стремясь снять с себя максимум содержательной работы, она делегирует именно те функции государственного управления, которые нельзя делегировать, – разработку реформ, определение норм и правил.

Более того; она делегирует их именно тем, кому нельзя делегировать – заинтересованным участникам рынка, да при этом (в силу рудиментарного патриотизма) еще и государственным.

В результате практически все значимые реформы – электроэнергетики, железнодорожного транспорта, пенсионная, жилищная, коммунальная, образования, медицинского страхования – направлены на обеспечение интересов бизнеса без какого бы то ни было учета интересов общества. При этом просто в силу состава разработчиков они еще и обеспечивают подавление частных компаний формально государственными бизнес-структурами.

В поисках выхода из этого тупика крупный бизнес России попытался проявить инициативу: «профсоюз коммерческих олигархов» – РСПП – в одностороннем порядке взял на себя разработку экономической политики. Эта попытка закономерно провалилась даже не столько из-за откровенного пренебрежения со стороны победившей силовой олигархии, сколько из-за естественного и неустранимого корпоративного эгоизма: без принуждения со стороны государства бизнес в принципе не может в полной мере учитывать неотъемлемые интересы общества.

Затем в рамках некоторых корпоративных структур возникли идеи административных, а порой и политических преобразований для повышения эффективности государства. Причина заключалась в том, что выросший и окрепший российский бизнес начал во все большей степени нуждаться в принципиально недоступном для него стратегическом планировании общественного развития, все более жестоко и осознанно страдая от неспособности и нежелания государства справиться с этой своей обязанностью. Однако чисто управленческая по своему характеру и коммерческая по своим мотивам мера (наиболее полно выраженная в деятельности Ходорковского, увенчавшейся его арестом и разгромом «ЮКОСа») неизбежно приобрела политический по видимости и сути характер, что обусловило жесткую реакцию со стороны государства.

При этом, ощущая свою неспособность справляться с задачами общественного развития и чувствуя растущее в обществе недовольство, правящая бюрократия переориентировала это недовольство на коммерческих олигархов, на время обезопасив себя и укрепив контроль за крупным бизнесом.

Существенно, что массовое осознание несправедливости приватизации и ее неустранимая нелегитимность облегчают передел собственности от старых коммерческих олигархов к новым, силовым. Принципиально важно, что речь идет о переходе активов коммерческих олигархов не в управление неких Косыгиных, преследующих общественные интересы, а под контроль точно таких же Абрамовичей, только менее эффективных, более голодных и при этом сидящих «под крышей» государства и опирающихся на предоставляемое им монопольное право применения насилия.

Принципиально важно, что в основной своей части указанный передел собственности осуществляется и будет осуществляться дальше не в форме национализации (ибо в этом случае чиновникам придется брать на себя ответственность за передаваемое государству имущество, чего они всеми силами стараются избежать; кроме того, силовые олигархи в массе своей неэффективны и не способны управлять чем бы то ни было) и не в форме прямого передела, который является слишком болезненным и выглядит слишком демонстративно. Наиболее вероятна политика в «стиле Березовского» – переориентация финансовых потоков и установление жесткого контроля за ними при формальном сохранении прав (и ответственности, что немаловажно) прежних, «титульных» собственников.

Чтобы избежать этого, Российский Союз Промышленников и Предпринимателей (РСПП) выдвинул идею социального контракта. Однако для общества она слишком напоминала предложение взятки; кроме того, не вызывало сомнения, что бизнес предлагал эту идею, чтобы минимизировать свои расходы, – а значит, она была заведомо невыгодна для общества, которое какими-то другими путями могло рассчитывать получить от бизнеса больше.

Да и с точки зрения простого здравого смысла крупный бизнес в принципе не может знать, в каких социальных объектах действительно нуждается общество (для определения этого и существует весь социальный блок правительства), и потому его помощь в рамках «социального контракта» будет заведомо неэффективна.

Кроме того, не вызывает ни малейших сомнений то, что сама идея социальной ответственности бизнеса может с легкостью выродиться (если уже не выродилась) в простое оправдание своего рода прямой финансовой разверстки – по аналогии с продразверсткой времен «военного коммунизма». В ходе такой финансовой разверстки силовая олигархия будет указывать крупному бизнесу, какие социальные объекты и где тот должен построить и какие средства на социальные нужды кому передать.

По непроверенным данным, такая система в широком масштабе была опробована при подготовке к празднованию 300-летия Санкт-Петербурга. В силу принципиального отсутствия финансового контроля, слабости контроля за выполняемыми работами и неминуемой недостаточности представлений о сравнительной нужности различных социальных объектов такая «финансовая разверстка» принесет лишь незначительный социальный эффект. В то же время не вызывает сомнений, что она существенно повысит издержки недостаточно тесно связанного с новыми, силовыми олигархами бизнеса и качественно усилит коррупцию.

Эффективное и сильное государство, выступающее от имени народа, могло бы навязать крупному бизнесу своего рода общественный договор, по которому условия приватизации признаются незыблемыми и по состоянию на тот или иной момент времени не пересматриваются. За это бизнес обеспечивал бы свою прозрачность и инвестирование, например, 90% своих средств в течение 20 лет в Россию (это нужно, ибо в либеральных условиях для модернизации России никогда не будет средств, так как инвестиционный климат в среднесрочном плане объективно является неблагоприятным).

Нечто подобное было осуществлено в деголлевской Франции. Недостатком такого решения является искусственное ограничение национального бизнеса территориальными рамками своей страны, что после первоначальной стабилизации экономики не позволит ему осуществлять широкомасштабную глобальную экспансию и со временем начнет подрывать национальную конкурентоспособность.

Другой возможный вариант легитимизации итогов приватизации – в обмен на гарантирование прав собственности бизнес обязан будет в разумный срок представить государству полную информацию о структуре собственности, включая находящуюся в непрямом владении. Бизнесмен, сообщивший неверные данные о своих активах, будет наказываться за обман государства, а скрытое имущество – конфисковываться.

Гарантия права собственности при прозрачности ее структуры избавит бизнес от затратных схем, призванных скрыть незащищенное имущество, оптимизировать структуру компаний и повысить их капитализацию, упростить управление и повысить его качество.

Бюрократия лишится главной возможности широкомасштабного вымогания взяток.

Общество получит оздоровление морального климата, ускорение развития и понимание реальной структуры экономики, необходимое для прогнозирования ее развития и планирования своих действий.

Однако для легитимизации итогов приватизации при помощи заключения того или иного договора необходимо именно сильное (а значит, честное и умное) эффективное государство. Сегодняшней силовой олигархии никто, находящийся в здравом уме и твердой памяти, просто не в состоянии поверить на слово; не вызывает сомнений, что она гарантированно не сможет совладать сама с собой и избежать атаки на доверившийся ей бизнес.

Поэтому конфликт между национальным бизнесом (а в конечном счете, и всем обществом) и силовой олигархией, каким бы скрытым он ни был, обостряется сегодня и неминуемо будет обостряться завтра.

Все более значимой представляется история с отменой налога с продаж с 2004 года, которая не сопровождалась снижением цен не только из-за монополизма торговли, но и, как можно понять, из-за предшествующего этой отмене увеличения поборов со стороны представителей государства. Похоже, что средства, официально оставляемые у бизнеса государством, в значительной степени изымаются у него неофициально, в виде коррупционных доходов чиновничества. Снижение налогообложения в этом свете может стать инструментом стимулирования не инвестиций и даже не потребления, а перераспределения средств из бюджета к силовой олигархии, от социально незащищенных слоев общества – формально к социально сильному бизнесу, а на деле к еще более сильной правящей бюрократии.

При этом снижение налогов со временем может стать вынужденной реакцией государства на рост аппетитов институционально оформившихся коррупционеров. Когда же возможности перераспределения средств к ним за счет снижения налогов (то есть социальных расходов государства) исчерпаются, – а, по-видимому, такое положение будет достигнуто уже во второй половине 2006 года, – произойдет резкий рост издержек бизнеса, способный внезапно, «на ровном месте», без каких-либо заметных внешних воздействий драматически затормозить экономический рост.

Наметившийся было в ходе продажи Тюменской нефтяной компании транснациональной корпорации ВР (бывшей British Petroleum) выход, заключавшийся в легитимации собственности путем ее продажи иностранцам с вывозом средств из России при вероятном получении силовой олигархией посреднического процента, показал свою полную неприемлемость.

С одной стороны, в этом случае правящая бюрократия, основу которой составляет силовая олигархия, неминуемо теряет власть, что противоречит ее фундаментальным, базовым интересам.

С другой, иностранные корпорации будут приобретать собственность у российских частных владельцев, не склонных, как показывает ряд крупных продаж последнего времени, возвращать деньги в страну в силу простого инстинкта самосохранения.

Наконец, такая легитимация не только не решит существующих проблем, но и добавит новые, став «лекарством страшнее болезни». Ведь иностранный капитал, не понимая, не желая понимать и имея все формальные права не понимать специфику России, в еще большей степени, чем российский, не склонен принимать во внимание социальные последствия коммерчески оправданных решений. Простая и естественная оптимизация существующих финансовых потоков, например, может внезапно лишить средств к существованию целые российские регионы, а налоговая оптимизация в глобальном масштабе (не секрет, что многие транснациональные корпорации предпочитают концентрировать налоговые выплаты в офшорных зонах) способна создать проблемы и для федерального бюджета.

К настоящему времени не вызывает сомнений, что демократия как инструмент принуждения государства к ответственности перед обществом в Российской Федерации надежно искоренена.

В принципе в этом нет ничего страшного, так как, если правящая элита в силу тех или иных причин осознает свою ответственность перед обществом, она осуществляет авторитарную модернизацию, а демократия, объективно тормозящая рывок вперед, порождается затем, по мере достижения успеха, растущим благосостоянием.

Трагедия России заключается в том, что нынешняя ее элита сформировалась в ходе осознанного разворовывания и разрушения собственной страны. Отдельным ее представителям это могло не нравиться, но они участвовали в этом, ибо те, кто отстранился от этого магистрального процесса, в массе своей просто не имели шансов войти в состав элиты.

Отдельные люди могли затем нравственно возродиться, но социальный слой в целом не имел такой возможности. Поэтому ответственность перед собственным обществом просто в силу характера складывания этого социального слоя оставался и остается для него объективно недоступным.

Только политическая модернизация, только не просто массовое обновление, но массовое оздоровление российской элиты может изменить ситуацию и открыть дорогу экономической модернизации России.

Такое оздоровление элиты может быть вызвано только глубоким, системным экономическим кризисом. Строго говоря, он неизбежен. В случае снижения мировой цены нефти до 30 долл./барр. запаса прочности российской экономической и особенно политической системы хватит не более чем на 2–3 года, после чего неизбежна значительная и болезненная девальвация. Но даже и без удешевления нефти, в силу нерешенности неуклонно обостряющихся структурных проблем и износа инфраструктуры, в первую очередь ЖКХ, экономический кризис, сопровождаемый девальвацией, разразится несколько позже – через 5–7 лет. С учетом же неадекватности нынешнего руководства страны и проводимой им политики (кратко охарактеризованной в предисловии) это время даже при благоприятных внешних условиях «сжимается» до полутора-двух лет.

Время до него дано нам для обучения, подготовки и организации. Мы должны извлечь внятный практический урок из сопоставления диссидентского движения Советского Союза и Восточной Европы: те самые четверть века, что советские диссиденты провели на кухнях, ругая коммунистов и «лично Леонида Ильича», их восточноевропейские собратья на точно таких же кухнях ругались между собой, выясняя, что они будут делать, когда «оккупация» кончится и власть перейдет в их руки.

В результате в то самое время, когда крах социализма застал советских диссидентов врасплох до такой степени, что они даже не смогли взять власть, суетливо уступив ее «реформаторским жуликам», восточноевропейские оказались в состоянии проводить относительно осмысленную и целенаправленную политику.

Принципиально важным для подготовки выработки этой политики и подготовки к этому кризису является понимание того, что системный кризис – это не подарок, а страшное лекарство, применения которого с легкостью можно и не пережить. В частности, чем дальше он будет отодвигаться во времени, чем шире будет деградация и разложение российского общества, тем выше вероятность того, что системный кризис будет напоминать не 1998-й, но 1991 год.

Поэтому абсолютно неприемлемой является позиция достаточно широких политиканствующих слоев, радостно потирающих ручонки в предвкушении того, что в результате предстоящего кризиса к ним в эти ручонки вот-вот сама собой свалится власть. В сегодняшней исторической ситуации всякий ответственный человек, всякая здоровая структура обязаны прилагать все свои силы в первую очередь к сохранению общества, к обеспечению целостности страны, и лишь после этого и в мере, не мешающей этому, в факультативном порядке – к борьбе за возможное участие во власти в ходе кризиса.

Путаница в этих двух приоритетах не просто абсолютно деструктивна и разрушительна, но и смертельно опасна. В частности, малейший намек даже на возможность такой путаницы будет полным и безусловным оправданием любых, сколь угодно деструктивных действий правящей бюрократии в отношении любой, сколь угодно благонамеренной оппозиции.

Будет полезно почитать по теме: