Транзитология: перспективы и трудности

Ответом на глобализацию был ряд новых модернизационных теорий. Среди них: транзитология – неклассическая теория модернизации, считающая излишне сложной задачу классической модернизации и слишком туманной задачу постмодернизации. Транзитология требует достижения только двух параметров модернизации: демократизации и маркетизации. Ее выполнение так же зависит от культурных предпосылок, как и осуществление классической модернизации. Транзитология выделяет некоторые общие закономерности: появление инициативного лидера или группы, вносящей новые идеи, либерализация, раскол общества на враждующие группировки, заключение между ними пакта, прохождение эволюции избирательной системы, консолидация демократии. Несмотря на эти общие процессы, результаты в разных странах могут быть чрезвычайно различающимися. Поэтому транзитология, популярная совсем недавно, многими учеными подвергается резкой критике вплоть до утверждений о "конце транзитологии".

По нашему мнению, в России 1990-х сложился анархический порядок, анархия как тип порядка. Есть пять признаков такого порядка: слабость центральной власти; нехватка демократических институтов; отсутствие коллективных представлений как институтов; самопомощь и кооперация (анархия, согласно представлениям русского анархиста П. Кропоткина); люмпенизация масс, аномия (разрушение ценностей или их рассогласование) в масштабах общества (анархия этого типа ассоциируется с именем другого классика анархизма — М. Бакунина, который полагал, что подлинная цель свободы — бунт простых людей против чуждой им интеллигентской культуры).

Первые три черты анархии присутствуют в международной системе, две другие являются российским продуктом в теоретическом плане, получившим и наиболее яркое практическое воплощение. Анархия была результатом негативной мобилизации масс в ельцинском социальном контракте, реконструируемом как "делайте, что хотите, но голосуйте "за". Не политическая манипуляция, а тождество архетипов народа и правящей элиты 1990-х привели к этому соглашению. Количество людей, вовлеченных в неформальную экономику, составило

30–40 миллионов человек, поддержавших Ельцина на выборах 1996 года только за то, что они имели возможность не иметь дела с государством. Анархически настроенные люди не согласны на легитимацию любого авторитета или власти, включая демократическое государство. Анархизм есть негативная форма индивидуализма, отрицающая не только власть, авторитет, но и интересы другого. Это идеология жизни на уровне базового выживания, которая до определенной степени допускает прямую демократию (коллективные решения, но не демократическое государство), мелкую собственность и прямые действия. Эти люди стали в 1998 г. жертвами анархической игры верхов, приведшей к дефолту. Дефолт имел и некоторое позитивное значение: он показал ошибочность позиций радикальных реформаторов; люди из секторов серого и черного рынка были вынуждены вернуться в сферы реального производства. Из ста "челноков" (торговцев товарами, закупаемыми ими в Турции, Китае, Венгрии и пр. и продаваемых в России) в 1998 сохранило свой бизнес только восемь.

Это подтверждает вышеупомянутый тезис об одновременном действии модернизационных и контрмодернизационных тенденций в незападных странах.

В России радикальный вариант модернизации привел к демодернизации, стремление немедленно рекультуризировать массы – к оживлению глубоко лежащих архаических начал, демократизация – к анархическому порядку, рыночные тенденции — к неформальной экономике, которая не является ни рыночной, ни государственно регулируемой.

Транзитологическая упрощенная версия модернизации разделяет демократический процесс на ряд ступеней: появление демократических идей, лидеров и движений, раскол элит и общества по вопросу о необходимости демократии, либерализация, пакт (соглашение) между противобор-ствующими силами, консолидированная демократия. Не касаясь пока возможности объективно и четко выделить эти этапы, отметим, что освоение демократических идей и институтов незападными странами не обязательно ведет к демократии. Эта констатация предстает как опытный факт, с которым нельзя не согласиться. Даже успешная демократическая институционализация часто приводит к созданию специфических квазидемократий.

Наблюдается расширение спектра стран, называющих себя демократическими. Как отмечает один из исследователей, в отношении демократии складывается "радикально новая картина, происходит экспоненциальный рост демократий: 1790 г.: две или три так называемые демократические системы, относительно которых могло быть много вопросов; 1920 г.: десяток несовершенных, некачественных, часто хрупких демократий; 1950 г.: примерно двадцать стран могли бы претендовать на то, что они — демократии, при условии, что качество этих демократий не слишком точно обозначено; 1990 г.: "этикетка" демократии стала настолько доминирующей, что только несколько стран отрицают форму установления западной модели. Таким образом, по мере расширения демократий происходили серьезные отступления от западного образца, упрощающие смысл демократии иногда просто до "отсутствия диктатуры" или "наличия избирательного процесса".

Вернемся теперь к вышепоставленному вопросу о возможности четко выделить фазы демократического развития, что является ключевым пунктом для транзитологии.

Широко известна концепция нескольких волн демократии С. Хантингтона и других авторов. Первая волна демократии началась в США в начале XIX в. и продолжалась до окончания Первой мировой войны. Вторая волна поднялась после поражения фашизма, способствовала появлению демократий в Европе (в Германии, Италии и пр.), а также в ряде деколонизированных стран. Третья волна связана с посткоммунистической модернизацией.

Анализ демократического процесса выявил некоторые закономерности. Среди них необходимость особых фаз демократизации, консолидации демократии, зависимости ее успехов от экономического роста и т.д. Что касается России, то ее демократический процесс оборвался на стадии либерализации. И даже формально существующая электоральная демократия не реализует своих возможностей из-за процесса манипуляции массами путем грязных PR.

Российские реформы 90-х не были успешны ни теоретически, ни политически. Были достигнуты некоторые свободы в политической и экономической областях (гласность, свобода прессы, невмешательство государства в частную жизнь, возможности частных инициатив). Однако в целом результат характеризуется как квазидемократический и квазирыночный. Демократическая риторика часто была прикрытием грязной практики, которая противоречила самим принципам демократии: разгром парламента, воровская приватизация, грязные PR – технологии во время избирательных кампаний, использование демократических лозунгов для персонального обогащения, коррупция, криминал и т.д. При распространении в России и других посткоммунистических странах демократии и рынка, они перестают быть похожими на западные образцы. В результате их определения предельно упрощаются. Здесь мы не касаемся проблемы маркетизации, повсеместного внедрения рынка, но с этой частью транзитологических ожиданий дело обстоит сходным образом. Поэтому все более влиятельным становится мнение о конце транзитологии.

Отсутствие единой модели для локального развития привело к попыткам обозначить те приемлемые черты обществ, которые могут стать образцом для других. Тема "хорошего общества" возникает как эмпирическая и нормативная попытка "сконструировать" социум на основе конвергенции лучших черт, присущих разным обществам. Она возникает в связи с исчерпанием доверия к радикальным проектам, будь они неолиберальными, коммунистическими или какими-либо еще. Конкуренция разных социальных систем — капитализма, социализма и подвидов в каждом из них, борьба неолиберализма с социал-демократией, критика коммунизма постепенно утомили людей притязаниями на универсальность и единственную верность своих построений идеального общества. Последней теоретической альтернативой такого рода попыткам явилась концепция Ролза, где он противопоставляет модель государства всеобщего благоденствия (на Западе), допускающую классовое неравенство, и не совсем ясную модель демократического владения собственностью, это неравенство преодолевающего.

Люди большинства стран мира просто хотят хорошо жить, хотя еще есть места героических надежд, жертвенности и борьбы (исламский мир, национально-освободительные движения курдов, албанцев в Югославии и пр.). Теоретики уже не могут предложить идеально чистой модели, в которой эти желания могли бы игнорироваться. Глубокое разочарование в монистических моделях и привело к появлению в западной литературе темы "хорошего общества" (Good Society)..

"Хорошее общество" – эмпирическое понятие, в котором фиксируется все то позитивное, что есть в разных обществах: права человека, включая экономические, соединение свободы со справедливостью и благом, высокий уровень благосостояния, приемлемый социальный порядок и пр. Однако здесь явно присутствует и нормативный элемент, ибо слово "хорошее" предполагает знание некой нормы, позволяющей назвать общество так. Соотношение эмпирического, теоретического и нормативного (оценочного) — сложная методологическая проблема. Недоверие к нормативному аспекту, связанное с многообразным пониманием "хорошего" или "блага", не может исключить этот аспект, т.к. он имплицитно присутствует во всех человеческих деяниях. Практическая этика не опирается на кантовский императив, но даже при этом оценки могут носить утилитарный характер, опираться на то, в каком обществе люди хотели бы жить, ориентироваться на эмпирические рейтинги "хороших обществ", где первое место по всем параметрам занимает Норвегия, второе — Канада, а третье — США.

Недовольство существующими теориями, и в особенности их применениями, недостижимость теоретически ожидаемых результатов, радикализм в использовании теорий, отсутствие теорий, которые решали бы все проблемы, ведет к эмпирической нормативной конструкции. Но, очевидно, используемый термин "хорошее общество" станет ясным тогда, когда он будет теоретически проработан.

В посткоммунистический период трудности испытывают не только Россия и другие страны, вышедшие из прежней социалистической системы. Российский посткоммунистический опыт насаждения специфического либерализма (без социальных программ, исключительно монетаристского) вытеснил прежние формы коллективизма и коммунитаризма — все квоты и представительства для разных социальных, возрастных, половых и национальных групп. В то же время на Западе наблюдается натиск коммунитаризма, занижение роли прав индивида в пользу прав тех групп (с добавлением расовых), которые в советское время имели гарантированное представительство в социальных и политических структурах. Когда две системы, ощетинившись, стояли друг против друга, они знали, куда им идти и что защищать. В 1990-е эта ясность исчезла. Базовые основы обоих типов общества стали размываться вплоть до перехода в свою противоположность, на один пример которого мы только что указали.

Ответом на этот новый опыт становится ослабление попыток дать концептуальную основу социальным переменам, вскрыть противоречивость применяемых принципов. Более важным стало казаться (на Западе) обеспечение того, чтобы общество было максимально хорошим или хотя бы приемлемым для жизни, без попыток конструировать его теоретически идеальный образ. Мы в России оказались максимально далеки от этих утилитарных целей и продолжали войну принципов без улучшения жизни масс населения. Кажется, сегодня и в России проходит это время, становится ясным: идеального общества нет, а есть серые будни, труд, которые могут сделать общество хорошим — безопасным, сытым, относительно справедливым, обществом, где люди имели бы права. Следовательно, тема хорошего общества становится сегодня интересной для всех, и она инициирована рядом процессов. Повторим, это распад биполярного мира и серьезные изменения в мире; трудности или даже неспособность социальных наук объяснить текущую ситуацию; попытки построить "хорошее общество" не на основе системы принципов, а на основе своего рода "сборки" желаемых свойств.

Нелинейность социальной жизни, резкая смена характера проблем, стоящих перед людьми, их собственные неожиданно новые идеи, возрастание эклектицизма в их принципах, создающее непредсказуемость поведения, стали тем новым вызовом, на который социальные науки не смогли ответить. Обнаруживается их неспособность описать и объяснить трудности современного периода, нехватка понятийного аппарата и теоретических моделей для осуществления этой задачи. Универсалистские идеи сегодня находятся в постоянной конкуренции с контекстуалистскими. Универсальное разбивается, локализуется контекстами культур. Отсюда появляются такие оппозиции, как коммунитаризм против либерализма, местная культура против общечеловеческой, локальное развитие вместо глобального, блага взамен свободы.

Концепция "хорошего общества" могла бы, на наш взгляд, усилить свою теоретическую обоснованность, обратившись к оппозиции блага свободе. Во всех политологических концепциях до Н. Макиавелли центральным выступало понятие блага. Разногласия состояли в том, что признать наивысшим благом. Начиная с Макиавелли, концепция блага вытесняется понятием свободы. Принципиальным становится то положение, что люди могут использовать свободу как предпосылку всех и всяческих благ, что свобода дает людям возможность достичь разнообразия благ и вопрос о благе не может быть исходным, т.к. разные люди ценят разные блага. Однако опыт либерализации во многих странах привел к тому, что плодами свободы, опытом обмена свободы на блага, овладели немногие. Даже в цитадели Запада, США, многие люди оказались за пределами общественного договора — афроамериканцы, часть женщин, низшие слои населения, каждый, чья культурная идентичность не соответствует западным стандартам.

Все попытки внушить им мысль о том, что они должны стать достойными свободы, не привели к успеху. Среди бедных, маргинальных слоев населения, в обширных кварталах, где проживают в США афроамериканцы и латиноамериканцы, воцарилась скорее другая мысль: пусть мы недостойны свободы и не можем обменять ее на благо, мы хотим свою долю благ, мы хотим блага сегодня. Это одна из причин коммунитаристского поворота в политическом и правовом сознании Запада, которая в методологическом плане может быть охарактеризована как постсовременный дискурс политологии и юридической науки. (Дискурс – длительная и серьезная дискуссия между людьми по некоторому вопросу в устной или письменной форме, осуществляемая в определенном контексте.) Коммунитаризм по отношению к этим слоям является ответом на требования совести, поиском справедливости, попыткой сделать свободу более сущностной, поставить вопрос не только о свободе, но и благе для этих групп. Он выражает новые постсовременные тенденции и преобладание постмодернистского дискурса в исследовании социальных процессов.

Стоит поразмышлять также об опыте российских реформ, о том, что и мы оказались недостойны свободы, но нуждаемся в своей доле благ. Существует аналогия между жизнью не вошедших в социальный контракт (общественный договор) слоев западных обществ и судьбой стран, которые экономически и социально не преуспели в мировом сообществе. Аналогия состоит в том, что подобно, некоторым группам на Западе, не способным использовать свободу для получения благ, есть страны, которые тоже не стяжали благ на основе свободы. Так же как маргинальные слои на Западе, часть населения этих стран воспринимает свободу как отсутствие всякой зависимости и всяких обязательств — как негативную свободу. Как уже было показано выше, Россия в их числе.

Основой постсовременного дискурса являются два подхода: 1) понятие свободы должно быть заменено понятием блага; 2) понятие прав индивида должно быть вытеснено понятием групповых прав.

Первый аспект вытекает из того, что те, кто не может превратить свободу в благо, готов признать, что не достоин свободы, тем не менее желает иметь блага и настаивает на этом. Второй тезис связан с тем, что те, кто требуют блага, является, как правило, определенными группами — этническими, национальными, религиозными, языковыми, сильно отличающимися по своим коллективным представлениям и культуре от среднего класса, вошедшего в социальный контракт, достигшего сходного понимания по вопросам морали и образа жизни и составляющего в этих странах большинство населения (в США — 80%, в Нью-Йорке – приблизительно 60%).

Второй аспект связан с защитой прав социально ущемленных групп.

Однако либералы, как уже было отмечено, базовым принципом продолжают считать свободу, отказываются обсуждать конкретные блага и полагаются на рациональную и моральную способность индивидов самим определять, какие блага им нужны. Они сохраняли верность современному научному дискурсу, в то время как коммунитаристы (сторонники групповых прав) делают шаг к постсовременному дискурсу, третьей заметной чертой которого становится преобладание контекстуального над универсальным. Среди коммунитаристских идей есть также такие, где утверждается возможность выдвинуть благо вместо свободы в качестве универсального принципа. То есть вопрос может быть поставлен как возможность достижения универсального на базе блага, а не свободы, хотя этика блага являлась этикой традиционных обществ, где универсальное было понято как благо для всех.

Есть три трактовки контекстуального (группового, локального) опыта как универсального:

1) обнаружение в нем некоторой модели, которая может быть применена повсюду; 2) показ того, что высшие достижения некоторой культуры или группы символически или фактически предстают как достижения человечества; 3) когда утверждается, что в опыте с одним контекстом можно увидеть нечто для понимания другого опыта. Однако на базе постсовременного дискурса достичь универсальности, тем не менее, очень трудно, т.к. группы разнообразны. В то же время эти новые тенденции коммунитаризма не усиливают равенства групп, напротив, ведут к их изоляции и ничего не добавляют к общественному договору Запада, поскольку они разрушают сам этот общественный договор.

Все противники перевода проблем с индивидуальных прав на права группы показывают, что групповое равенство — это скорее субстанциональные социальные условия, чем индивидуальное право.

Оба типа дискурса имеют свои преимущества и недостатки. Современный (либеральный) дискурс притягателен тем, что в нем даны принципы, обеспечивающие прогресс Запада, его расцвет, служившие основанием для политической модернизации незападных стран. В масштабе Запада этот дискурс имел универсальный характер. К его недостаткам относится распространение присущего ему восприятия прав и свобод на особые группы Запада, не способные сегодня из-за социальной и культурной специфики к их восприятию в полной мере, а также на страны с отличной от Запада историей и культурой. Либеральный подход не принимает во внимание уникальность западного опыта, сложившегося под влиянием Ренессанса, Реформации и Просвещения, которые не пройдены незападными странами. Другим недостатком является отсутствие должного внимания к сложностям и проблемам, которые проистекают из групповой — расовой, половой, языковой, социальной — принадлежности людей.

Постсовременный дискурс очень чувствителен к двум последним проблемам, но зато упускает из виду права каждого индивида, разрушает это коренное завоевание Запада.

Как совместить универсальность, следующую из признания прав индивида с защитой интересов групп?

Одно из возможных решений не переходить к правам групп, теряя права индивида, а использовать последние для решения групповых прав, представляется перспективным, равно как соединение свободы и блага. Именно эти идеи могут быть теоретически положены в основу "хорошего общества" для тех, кто из незападных стран готов работать с ориентацией на это новое понимание.

В 1800 году И.Г. Фихте опубликовал работу "Замкнутое торговое государство", в которой он показал, что замкнутое торговое государство имеет порядок при всех своих прочих недостатках, а разомкнутое, свободное торговое государство становится анархическим при всех своих прочих достоинствах. Поэтому происходит постоянный переход от порядка к анархии и обратно, от замкнутого торгового государства к открытому и обратно. Как же остановить этот маятник? Фихте говорит: "Для этого надо помыслить общество иначе". Глобализация помогает сделать это, меняет старые концептуальные рамки, вводит новые, усложняет процесс и его анализ. Глобализация не делается на улицах и площадях, а творится творческой силой людей. И изучать ее пора не пропагандистам и агитаторам, не людям толпы, а ученым — задача уж очень сложна.