Общественный договор и социальное согласие

Концепции общественного договора XVII-XVIII веков обосновали договорную природу государства, которая и давала ему легитимные права на выражение общей воли.

Эти теории все более становились достоянием истории мысли по мере того, как идея демократии меняла свое содержание: наблюдался отказ от идеалов непосредственной демократии и переход к идеям представительной демократии и меритократии, усложнилось представление о способности государства выразить общую волю и обеспечить общественное согласие в связи со все большей диверсификацией интересов социальных групп и более осторожным отношением к генерализующим терминам.

Однако элиты, пришедшие к власти в России 1990-х годов, избрав неолиберальную модель развития и придав ее реализации специфически русский непримиримый характер, все более задумываются как о роли государства в создании и обеспечении социального порядка, так и о роли договоренностей между людьми, между обществом и государством в его создании. Все чаще слышались слова о том, что следовало договориться, а не применять силу, что надо достичь согласия, равновесия элит и пр. Слово "договор" обретает в этих декларациях более прямое значение, чем это было в теориях XVII-XVIII веков. Менее всего договор мыслится опосредованным и включающим социальные механизмы обеспечения согласия.

Российское понимание договоренностей отличается тем, что, хотя они крайне редки, а применение силы здесь более часто, вера в возможность договоренности безусловна. Она покоится на неартикулированности интересов, ошибочно принимаемой за предпосылку согласия, и простых суждениях здравого смысла типа "нам нечего делить", "мы всегда жили в мире" и др. Не возникает предположения, что договориться не всегда возможно. Принципы непосредственной демократии преобладают в России над пониманием демократии как социального и государственного устройства, и идея договора лишается при этом черт социального механизма, построенного на принципах, которые можно найти в теориях общественного договора.

Российская реформа, особенно на ранних стадиях представлялась как реализация истинной — неолиберальной экономической теории, применяемой точно так же, как прежде марксизм. Такой тип использования характерен для классических социальных теорий, а ведь неолиберальные концепции не являются таковыми. Применение марксизма для целей строительства социализма отличалось онтологизацией идеально-чистых научных построений, отсутствием посредствующих звеньев, которые могли бы связать идеальные конструкты теории и реальность не напрямую, а более сложным образом. Отсюда вытекали радикализм, требования чистоты теории и полного соответствия с ней практики (которое, конечно же, не достигалось), следовали репрессии за отступление от научной доктрины как опасные для самой практики социалистического строительства. Казалось бы, уроки применения марксизма в СССР должны были заставить реформаторов-антимарксистов задуматься о подобной методике. Но проблема была понята иначе: надо заменить одну теорию другой, но применять ее, не пересматривая сам способ работы с теорией.

Принимая это во внимание, можно заключить, что в теории коммуникативного действия предложены неадекватные российским потребностям сегодня и не соответствующие способам функционирования социального знания в постклассический период модели достижения социального согласия. Говоря проще, мы уже это проходили. Реформа в России разделила общество на бедных и богатых, поляризовала его. Она не структурировала общество, не сформировала средний класс — носитель демократических ценностей и социальную базу демократии.

Новые элиты обнаружили номенклатурную сущность независимо от того, были ли они прежде связаны с номенклатурой или нет. Она состоит в стремлении к замкнутости и отгороженности от общества, в защите элиты от вхождения в нее новых членов, в молчаливой способности отличить своих от чужих и пр. Большая же часть общества оказалась аморфной, неструктурированной. В этой ситуации исчезла как возможность общего пути, общих интересов, так и возможность согласования интересов. Невыявленные или недостижимые интересы невозможно согласовать.

В обществе, где нет традиций правового регулирования (где закон, с одной стороны, не установлен с ведома и согласия большинства и, с другой, не контролируем государством в своем исполнении) моральное состояние граждан играет решающую роль в формировании и поддержании социального порядка. Однако официальное культивирование эгоизма и своекорыстия как высших ценностей (в соответствии с неолиберальной моделью) подорвало традиционные моральные устои общества. Склонные к идеалам уравнительности и подверженные зависти люди были буквально совращены новым вариантом зависти, который предписывал им материальную гонку в условиях, не дающих им возможность сделать это. Этот драматический пункт российского морального сознания не выдержал столь жесткого испытания. Криминализация, рост жестокости имеют этот источник. Замкнуты границы эгоистического Я, и не видны горизонты общих нужд или правил жизнедеятельности. Таким образом, очевидный источник отсутствия согласия в нашем обществе — неартикулированность интересов и, следовательно, невозможность их рационального согласования — укоренен в порожденных неудачной стратегией реформ проблемах этической и моральной сфер. Чтобы общество существовало, нужно общее. Это не только моральная сфера общих правил и обязательств, правовая сфера общих законов. Общее присутствует как страна, как земля, как народ, как окружающая среда.

Представления о справедливости и способах ее достижения сильно отличаются в традиционном и современном обществе. В традиционных обществах, где нет интенсивного производства, наиболее понятны и приняты дистрибутивные (распределительные) концепции справедливости. Эти общества ставят вопрос о справедливости распределения и полагают справедливой уравнительность. Данный принцип отвечает рациональности традиционного общества, но противоречит рациональности современного, неразрывно связанной с эффективным достижением целей. В современных обществах также имеются дистрибутивные модели справедливости, существуя в противоречии с указанными нормами рациональности. Дж. Роулс предложил концепцию, своего рода рациональный общественный договор, в котором справедливость становится основанием социального сотрудничества. Она может быть достигнута при наличии: 1) рациональных представлений каждого человека о собственном благе, которое он может сформулировать в виде целей и планов, ожиданий и намерений, и 2) чувства справедливости. Первое имеется у западного человека, живущего в условиях риска. Никакой начальный социальный статус не гарантирует человека современного (западного) общества от риска снижения этого статуса, в том числе до самого низкого уровня из-за потери доходов, работы или здоровья. Поэтому каждый человек может мысленно поставить себя в нижайшую социальную позицию.

Результат выполнения соглашений в России будет различным для каждого и не удержит от падения в обществе, но смягчит ситуацию пребывания там (внизу). Легко видеть, что люди, не обладающие рациональной способностью представлять себе свое благо и не имеющие чувства справедливости, не могут заключить подобный консенсус. Консенсус как игра по общим для всех правилам — результат длительного опыта демократии. Компромисс как способность поступиться частью своих интересов также требует моральной зрелости и опыта компромисса. Они оба — результат рационального поведения.

Этого нет в России. Способность представить и сформулировать свое благо полностью отсутствует как на индивидуальном, так и на национальном уровне. Низкий уровень рациональности, отсутствие рациональной мотивации поведения и уравнительные представления о справедливости затрудняют ныне все попытки достижения социального соглашения об общих для всех правилах. Прежние общие основы в виде общих идеологий и представлений, ценностей и целей жизни исчезли и не могут быть заявлены при нынешнем разнообразии стилей жизни, целей и ценностей. Согласие по поводу базовых ценностей и интересов в обществе должно неизбежно возникнуть, без этого оно не выживет, но как, каким путем?

В России существуют две тенденции: народная, основанная на чувстве справедливости и требованиях равенства. (На практике она становится предпосылкой уравнительности.) Эта тенденция соответствует задачам традиционного общества и не обеспечивает перехода к модернизации.

Другая традиция является этатистской. Этатизм в России часто имел модернизаторские стремления. (Этатизм – от франц. Еtat, государство - утверждение главенствующей роли государства в организации жизни общества.) Однако до сих пор они реализовались путем выделения слоя, приемлющего западный образ жизни (поскольку модель модернизации в России всегда имела догоняющий характер). Этот путь способствовал отчуждению больших масс народа от модернизации, сохранению традиционного общества на большей части страны. Этатизм всегда был связан с формулировкой общего интереса. В этом смысле он соответствовал целям традиционного общества.

Однако представляется, что в истории и традициях России нет иного механизма перехода от традиционного общества к современному, чем этатизм. Смена моделей модернизации (вестернизации, догоняющей модели) на модель постмодернизации (на основе собственных традиций) может изменить роль этатизма в постмодернизационном процессе. Максимизация минимума может стать в России делом государства. Не избежать здесь и минимизации максимума, учитывая дикий, непроизводительный характер нового русского капитализма. Представление о собственном благе, не данное в опыте традиционного общества каждому индивиду или не совпадающее с представлением о благе людей современных обществ, может внедряться не силой, а законом, который на базе чувства справедливости и общего желания нормальной жизни способен сформировать интересы индивида, его представления о собственном благе и согласовать интересы — достигнуть рационального общественного договора, максимизируя минимум и минимизируя максимум, вводя налоговую политику, общественные фонды, механизмы социальной защиты и социального поощрения. Через закон власть может обеспечить справедливость — "не требование равенства, а чтобы люди разделяли судьбу друг друга". Это уменьшило бы накал начатой войны всех против всех. И кроме демократического государства, этого сделать в России некому. И никакой другой силы, кроме закона, она для этого не имеет.

Русский историк Сергей Соловьев говорил, что нравы народа указами не изменишь. Да, нельзя изменить так быстро, как того хотят нынешние модернизаторы. Но другого способа ненасильственной модернизации не существует для России. Рациональный юридический общественный договор, с одной стороны, предлагаемый сверху, а с другой стороны, понятный и принимаемый людьми своим стремлением к справедливости, может стать основой консенсуса, рационального согласования интересов и одновременного выращивания в массах необходимой для модернизации рациональности и идеологии национального примирения и развития.

Общество, находящееся в процессе модернизации, т.е. перехода из одного состояния в другое, находится в наиболее драматической ситуации: монизм ценностей и интересов разрушен, нередко взорван, по видимости, складывается плюрализм новых ориентаций, но нет согласия по поводу базовых ценностей и интересов. Одна часть общества стремится вернуться назад, к прежнему единству, другая желает еще большей плюрализации жизненных позиций, отказывается от морального контроля.

Трудность идентификации обществ, выбора ими путей развития упирается в их культурные основания, которые начинают играть все более определяющую роль.

Этатистская модель общественного договора осуществима в России при ряде условий: если появится реальная демократическая оппозиция власти, способная заставить государство отказаться от роли наиболее сильного агента в "войне всех против всех" и если произойдут духовные изменения, восстанавливающие традиционные российские ценности — патриотизм, справедливость, — соединяющие их с демократией. В любом обществе существуют недовольные, но их существование еще не говорит о наличии оппозиции. Оппозиция — это те, кто способен выдвинуть альтернативу власти или претензию на такую альтернативу. Оппозиция может быть революционной или нереволюционной. В "нормальном" демократическом обществе оппозиция есть всегда, она носит институционализированный характер и входит в механизм легальной сменяемости власти. В нашем обществе слово "оппозиция" звучит пугающе и не имеет того смысла, который ему придан в развитых демократиях.

Условием существования оппозиции в западном смысле является 1) свобода выражения взглядов; 2) наличие общих для власти, оппозиции и общества в целом базовых ценностей и интересов; 3) наличие согласия между властью и оппозицией по ключевым вопросам.

В масштабах нашего общества мы не найдем таких условий, в нем присутствует разное понимание основополагающих принципов, интересов страны и пр.

Однако поскольку процесс реформирования осуществляется сверху, то среди реформаторов есть группы, которые имеют консенсус по поводу российского будущего как демократической и буржуазной страны. Именно в этих группах могут формироваться власть и оппозиция в смысле, приданном этим понятиям классической демократией. Реально они еще не сложились. Можно лишь считать, что сформированы властная элита и (в относительной степени) контрэлита. Первая, по-своему происхождению связанная с прошлым, но отрицающая его зеркально, путем перехода в свою противоположность, теоретически ориентирована на неолиберальную модель, которая предстает как либерализм без справедливости, практически же это — социал-дарвинизм, хищный, дикий капитализм. Представители властной элиты, являясь неомодернистами, заявляют о себе как о западниках. Однако творимый их политикой капитализм не имеет ничего общего с западным. Они скорее придерживаются своих прежних марксистских взглядов: любой капитализм дик, несправедлив и цивилизуется лишь со временем. Альтернативы ему нет. "Порядок будет сотворен из хаоса" и пр.

Контрэлита, будучи достаточно слабой, все же существует и составляет социальную базу возможной оппозиции. Она различает дикий архаический капитализм — паразит феодального общества, черты которого сохранились в неразвитых капиталистических обществах, и западный, т.е. цивилизованный капитализм. Эти люди не называют себя западниками, поскольку сознают уникальность западного опыта, и все же именно они стремятся к тому, чтобы капитализм в России обрел цивилизованные, близкие к западным, но соответствующие российским возможностям черты.

Радикал-демократы не приемлют политики общественного договора, не желают действовать в интересах всего общества, они стремятся к "чистой демократии". Таким образом, сама элита активизирует силы реванша; контрэлита потенциально способна к созданию более широкой базы демократии. Уход неомодернистов, "необольшевиков" – радикал-демократов только и может обеспечить победу либерализма, "подправленного" консервативными элементами, присущими сознанию народа. Чтобы в России выжила демократия, демократам надо не объединяться, а разъединяться. Там, где нет социальной базы, демократия может иметь только эшелонированный характер для последовательного и постепенного осуществления своих принципов.

Борьба за чистоту доктрины обернулась уже однажды для России тюрьмами и лагерями. Свободное общество — это общество общих правил — правовых норм и компромиссов. В России, где реформа осуществляется сверху, где народ не составляет реальной социальной базы демократии, ненасильственная модернизация может быть проведена только теми, кто, продвигаясь вперед, сохранит баланс между идеями модернизации и средствами ее достижения, т.е. будет готов на длительность процесса и вовлечения в него всего общества.

При проведении реформы в России нельзя игнорировать ни общего антибуржуазного значения дикого обогащения, ни одновременно с этим собственных черт русского характера, архетипа: в условиях социальной нестабильности они могут дать о себе знать наихудшим образом.

Долгое время структурно-функциональная парадигма Т. Парсонса с ее схемой AGIL (adaptation – адаптация, goal attainment - достижение целей, integration – интеграция, latency – сохранение культурного образца) была идеальным объяснением особенностей западного общества и образцом устройства для модернизирующихся стран. Экономическая адаптация, политический уровень постановки целей, социальная интеграция и сохранение культурного образца описывали структуру и схему функционирования индустриальных стран Запада. Однако модернизация незападных стран не обеспечила такой рекультуризации (изменения культуры) и институциональных изменений. Все больше и больше становилось ясным, что модернизационная задача непомерно трудна и для многих обществ просто непосильна. Процесс глобализации, при всей его очевидной неравномерности, сегодня вовлекает мир в целом на основе более упрощенной модели рациональности и более простых структурно-функциональных моделей, чем это было при модернизации. Такую модель описывает известный американский социолог Дж. Ритцер. Она называется ECPC (efficiency – эффективность, calculability – калькулируемость, predictability – предсказуемость, Control through Nonhuman Technologies – контроль посредством технических средств). Имеется ввиду экономическая эффективность, калькулируемость процесса и результата, предсказуемость последствий определенных действий и технологически оснащенный контроль за поведением. Такие простые требования более достижимы большинством стран, чем суровые требования модернизации.

Будет полезно почитать по теме: