Несоизмеримость социологических подходов к обществам разных стадий развития и разных культур и пути ее преодоления

Вопрос о том, как применить западную (универсальную в первом смысле - в соответствии с первым этапом) социологию в России или Японии, в общем виде был разрешен: это возможно по мере того, как в названных и других незападных странах возникает модернизированный сектор, или по мере того, как они осуществляют модернизацию, обретают социальные структуры, сходные с западными. Однако конкретное ее применение содержит много особенностей, нуждающихся в рассмотрении.

Универсальность же социологии, которая может быть присуща этапу ее глобализации, требует особых обсуждений, ибо механизм мультипликации социологических подходов к разным обществам неясен. В том и другом случае встает вопрос о соизмеримости обществ и нахождении универсальных социологических средств для их описания. Вопрос о соизмеримости решается при компаративистских исследованиях. Методология этих исследований с конца XIX века и по сей день предполагает максимально изолированный анализ сравниваемых обществ, чтобы устанавливаемые сходства, пересечения, культурные гибридизации, взаимные влияния, которые могут быть выявлены, не явились бы следствием методологических ошибок, а были установлены, только если они действительно существуют. Методология компаративистского исследования разработана известным социологом П. Штомпкой.

В свете стоящей перед нами задачи представляют две разные исследовательские программы социологии – натуралистическая и культур-центристская. Натуралистическая программа формирует идеалы и нормы научности социологии по образцу естественных наук, намеренно методологически заостряя противоположность субъекта и объекта познания, ориентируется на объяснение явлений, раскрытие присущих им закономерностей – генерализацию. Культур-центристский подход методологически заостряет неэлименируемость свойств субъекта из изучаемого социологией объекта, интересуется не типичными, а наиболее характерными его качествами, выделяет особенности, определяемые культурой. Его метод – понимание, а не объяснение, индивидуализация, а не поиск закономерностей. Даже если натурализм и культур-центризм применены для изучения одного и того же социального объекта, они превращают в свой предмет исходно разные части этого объекта: натурализм позволяет изучить "жесткий каркас", "скелет", закономерности социальной системы; культур-центризм – "мягкие ткани" общества.

Натуралистический подход доминирует при исследовании западных обществ. Дискурс социологии здесь преобладающе связан с понятиями структуры, институтов, рациональности, современности, прогресса, модернизации, технического развития и пр. Для многих обществ он совершенно чужд. Разумеется, есть феноменологические, этнометодологические, герменевти-ческие культур-центристские подходы, но раскрываемые ими повседневность, смыслы, коллективные представления Запада также мало соизмеримы с незападными обществами.

Сопротивление западному типу дискурса и есть индигенизация. Попытка совмещения ведет сначала к интернализации социологии, затем к ее глобализации.

Что противопоставляется западному социологическому дискурсу в Латинской Америке, Юго-Восточной Азии, России, Африке?

В Латинской Америке предполагают необходимым включить в латиноамериканский социологический дискурс местное знание, проблемы участия, власти, исследование коллективов, отношение настоящего к прошлому, использование традиции для мобилизации масс, признание ценностей народной культуры, легитимность отрицания западных ценностей, критику эксплуатации, нужды и несправедливости.

Как мы уже отмечали, вопрос о возможности японской социологии прямо ставится в литературе. В Японии имеется два основных направления в социологическом знании: использование западных теорий как универсальных и индигенизация – попытка построить социологическую концепцию исходя из японской уникальности. Первое направление базируется на Марксе или модернизационной теории. Большое социологическое сообщество Японии, социологические факультеты издают журналы на английском языке, активно осваивают западную социологию, особенно американскую. Второй подход - поиск японской уникальности и уникальной японской социологии описывается метафорой западных и японских ориенталистов: "хризантема и меч", связан с приложением антропологических характеристик к анализу общества, с раскрытием своеобразия японского характера, с утверждением социальной и культурной гомогенности Японии, коллективизма, преобладания традиции над изменениями. Характеризуя эту ситуацию в японской социологии, Дж. Ли высказывает неудовлетворенность обоими подходами. Первый избрал довольно устаревшие и не соответствующие японскому опыту идеи, имеющие культурное и образовательное значение, но мало соответствующие сегодняшним японским реалиям. Второй не учитывает изменений и не имеет адекватной компаративистской перспективы, не позволяет сравнить японское общество не только с западными, но и с ближайшими азиатскими соседями: "Аргументы уникальности и генерализации являются двумя сторонами одной и той же теоретической медали. Тщательное и придирчивое описание основных институтов или групп можно осуществить без стремления выяснить их специфичность или универсальность. Универсальная теоретическая модель, по контрасту, просто предлагает место для Японии в ее концептуальной схеме. Но оно очень мало и толкает Японию к поискам аналитических инструментов, имеющих смысл для анализа японского общества".

По мнению Ли, японцы более успешны при применении постмодернизма и в эмпирических исследованиях. Действительно, развитие японского общества в послевоенный период имело две стадии: модернизационную, неолиберальную, осуществляемую под руководством американских оккупационных сил, и с середины 1950-х годов осуществляемую по модели японских социологов, предложивших сохранить старые структуры, например общины в деревне, хорошо проводящие государственное воздействие, но изменить цели государства. Не завершив модернизационной фазы, японское общество стало развиваться на основе собственной идентичности, и такой тип развития получил название постмодернизации. Он сопровождался детальной эмпирической разработкой мероприятий и региональной политики. Этот положительный опыт стоит как бы в стороне от теоретически маргинальных для Японии, но реально магистральных направлений западной социологии.

Легко видеть, что социологическое знание в России имеет много сходства с японским опытом. Тут так же преобладает бинарная оппозиция освоенной западной социологии и местных попыток описать национальный характер, российскую многонациональность, малтикультурализм и малтиконфессионализм, коллективизм, отсутствие серединной культуры, неформальность эконо-мики, предпочтение воли свободе, ставятся вопросы об учете этой специфики западными социологами при попытке объяснять российские процессы и пр. Этого пока добиться не удается.

Между обществами, находящимися на разной стадии развития и с разными культурами, существуют большие различия, которые делают их и описывающие их социологические теории трудно соизмеримыми. В пределах одного общества также обнаруживается несоизмеримость заимствованных из западных источников способов объяснения и местных трактовок происходящего.

Как же преодолеть эту несоизмеримость, чтобы получить новый тип универсальности социологии, соответствующий духу глобализации? Есть, по меньшей мере, три предположения на этот счет.

Первый путь. Остро поставив вопрос о несоизмеримости социологических теорий и пытаясь для его обсуждения привлечь компаративистский метод в упомянутой выше работе, Штомпка все же полагает возможным сблизить западные и незападные концепции посредством увеличения в первых социетальных или, в нашей терминологии, культур-центристских подходов. Иными словами, привлечение всего арсенала "мягких методов" западной социологии – феноменологии, этнометодологии, герменевтики, коммуникативной социологии увеличивает ее способность понимать "чужие" - незападные общества и быть соизмеримой с их собственными представлениями о себе. Это предложение имеет перспективу, но вместе с тем ряд трудностей. К их числу относится упомянутая выше ценностная несоизмеримость западного и незападных обществ, которая с помощью указанных подходов будет со всей очевидностью обнаружена. Понимание различий, диалог по их поводу не всегда возможен. Другая трудность состоит в следующем. Социология как академическая дисциплина возникла на Западе в ХIХ веке, но сегодня очевидно, что незападные страны имеют способность развивать социологию или что-то подобное ей. Именно в этом и состоит проблема: может ли что-то подобное социологии быть названо ею или быть интегрировано в универсальную социологию эпохи глобализации. Но при существующем пока и, видимо, еще надолго дисциплинарном раскладе мы должны признать, что немодернизированные общества изучаются, скорее, культурологией, этнографией, ибо не имеют жестких структур и институтов, на которые ориентирована социология. Если же предположить, что могут существовать общества, где не только нет жесткого социального каркаса, но и произошли разрушения традиционной культуры (например, общества, которым не удалась модернизация, но в которых в ходе попыток ее осуществления сокрушен прежний уклад и произошла атомизация индивидов), то такое общество стало бы объектом изучения не столько социологии или культурологии, сколько психологии.

Второй путь мультипликации опыта национальных социологий с западной ради получения нового типа универсальности намечен Ли на примере Японии. Он показал, что "мечта об универсальном теоретизировании трудно осуществима, если не невозможна на уровне Японии, даже если японское общество будет определено как политическая или культурная единица. В любом случае это будет локальная единица, не способная произвести универсальный продукт. Но ведь Запад делал это, почему же Япония не может? География культурных универсалий включает отдельные страны, которые производят нечто, принятое всеми народами. Именно на этом пути Запад и создал универсальную социологию (на первом этапе ее существования). Япония не стала, в отличие от Запада, центром мирового развития, определившим его направленность. Она играет ведущую роль в своем регионе, но развитие в нем построено на использовании уникальных особенностей. Поэтому никак нельзя сказать, что Сингапур, или Малайзия, или Таиланд догоняли Японию, в то время как незападные страны в течение пятисот лет пытались следовать за Западом, ориентируясь на догоняющую модель модернизации. Ли видит единственную возможность для социологии Японии включиться в универсальное производство знания - поместить в предмет своего исследования транснациональные процессы, в которых участвует и Япония. Только так, по его мнению, японская социология может вырваться из плена западной и развиться за пределами западного доминирования, не впадая в индигенизационное сопротивление, т.е. преодолеть полюса евроцентристского и американоцентристского универсализма и японской уникальности. Это предложение может быть полезным, но, на наш взгляд, для Японии трудновыполнимым, поскольку ее транснациональные связи осуществляются преимущественно в сфере экономики и информатики, не затрагивая социальной сферы. Чтобы пойти по обозначенному Ли пути, Япония должна вернуться к задачам модернизации. Переход к постмодернизации (развитию на основе собственной идентичности) позволил Японии стать конкурентоспособным обществом, но незавершенность задач модернизации, во-многом традиционный характер японского общества, делает его несоизмеримым с западными обществами, ибо при всей декларации постмодернизационных сдвигов там они происходят на культурной периферии, не затрагивая "жесткого ядра", сложившегося за пятьсот лет современной эпохи.

Третий и, как нам представляется, наиболее перспективный путь мультипликации западной и незападных социологий до уровня новой универсальности предложен американским социологом

Э. Тарикьяном. Это путь построения интернациональной социологии. Тарикьян разработал некоторые методы формирования на уровне обучения студентов в Дюк университете США. Он имеет проект курсовых работ, где предлагает студентам, являющимся американцами в третьем поколении, рассказать, из каких стран прибыли их предки и в какое время, охарактеризовать те общества, из которых они прибыли, в том числе и их нынешнее состояние (политический режим, экономику, социальную стратификацию т.д.), описать те изменения в США с момента прибытия в страну их родственников. Студенты могут приводить устные истории, а также документальный и научный материал. Для студентов, чьи семьи живут в США дольше, чем три поколения, предполагается изучение социальной истории. Это блестящий пример попытки двухстороннего трансфера социологических знаний, который жаждут получить социологи большинства незападных стран, сопротивляясь одностороннему потоку научных моделей с Запада в незападные страны и отсутствия встречного потока даже при выработке программ развития той или иной незападной страны.

Космополитическая социология сделает взаимность обмена социологическими идеями не случайностью, а нормой. Что дает этот "обратный отсчет" для понимания роли социальных наук в будущем и их роли в сегодняшней российской судьбе?

Возможность политики выбора, в том числе и выбора "новой современности". Увеличение значимости ценностных факторов в социальном конструировании реальности и возможность различного его конструирования. Необходимость концептуализации новой реальности, которая должна дать новую метафизику, новую социальность, новую политику. Сегодня поле деятельности социальных теоретиков настолько не вспахано, а напор изменений, господства адаптации, девиации, экономики и технологии столь высок, что нельзя еще раз не повторить, что социальные инновации должны всему этому предшествовать. А значит, роль социальных теоретиков, социологов, если они с ней справятся, в российской судьбе и в судьбах мира только возрастает, а совсем не убывает. Иначе варварство победит. И глобализация будет означать превращение человечества в третий мир. Сегодня, пока ситуация амбивалентна, социальные теоретики еще могут что-то изменить и на что-то повлиять.

Будет полезно почитать по теме: