Интегральная характеристика терроризма

Одновременно терроризм похож на новый тип войны, который не всегда продолжает политику государства. Это война неполитических авторов, осуществляемая без объявления и с далекими, не в результате этой войны осуществимыми политическими целями. Среди ее источников – социальные и цивилизационные причины.

Терроризм вместе с тем - это международный криминал, технологически оснащенный и имеющий политические цели, выступающий как политический актор, хотя его деятельность направлена не прямо против своего или чужого государства, а через посредство атаки на мирное население. Его преобладающий источник – психологический: ненависть, зависть, жадность, желание наживы. Это тот род криминала, который сопутствует разрушению традиционного общества, не сопровождаемому успешной модернизацией.

В этих характеристиках терроризма взаимодействуют прежде представленные социоло-гический, цивилизацонный и психологический подходы, однако интегральная характеристика терроризма при этом остается ненайденной. Заключенные в одном явлении социальный протест, культурный конфликт и психологическая ярость увеличивают количество угроз в мире, делают их непредсказуемыми, подобно природным катаклизмам, а общество превращают в квазиприродную реальность.

Те, кто определяет терроризм как реванш и последний бой традиционализма, считают, что терроризм не является политическим действием, поскольку вся жизнь традиционных обществ не знает политики в современном смысле слова. Однако существует и другое мнение.

Прежде всего, терроризм выступает как способ борьбы слабых с политической силой государ-ства, с которым они не могут вступить в непосредственную схватку. В цитированной выше книге отмечается, что экстремизм есть реакция на асимметрию в распределении политической ренты

На наш взгляд, интегральная характеристика терроризма может быть именно политической. Политический характер террористических акций XXI века может быть обоснован посредством такой трактовки политического, которая не связывает политику исключительно со специализированной деятельностью государства. Методологию такого рода представил немецкий политолог К. Шмитт. Он полагал, что специфика этого рода деятельности может быть определена путем обозначения той главной проблемы, которую решает политика. Эта проблема характеризуется Шмиттом по аналогии с тем, что представляет собой эстетическое, этическое, экономическое. Эстетическое решает вопрос о соотношении прекрасного и безобразного, этическое – добра и зла, экономическое – пригодного и непригодного, рентабельного и нерентабельного. "Специфически политическое различение, к которому можно свести политические действия и мотивы, – это различение друга и врага". Несмотря на то что работа Шмитта написана в 1927 г., он, как никто другой, сумел не только сформулировать сущность политического столь необычным образом, но и высказаться о событиях, которые происходят сегодня. Так, он писал, как бы подтверждая из прошлого политический характер террористической атаки на Всемирный торговый центр: "Реальное разделение на группы друзей и врагов столь сильно и имеет столь определяющее значение, что неполитическая противополож-ность в тот самый момент, когда она вызывает такое группирование, отставляет на задний план свои предшествующие критерии и мотивы – "чисто" религиозные, "чисто" хозяйственные, "чисто" культурные – и оказывается в подчинении у совершенно новых... условий и выводов отныне уже политической ситуации".

Дав указанное определение политического, Шмитт не отбросил значение государства как основного агента политики и не отверг связь политического с деятельностью государства. Он просто объяснил причины такого положения дел: политическое автоматически не вытекает из отношения к власти, к государству, а напротив, государство обретает вес и главенство из-за своей политической природы – способности поддержать единство среди друзей, в том числе и прежде всего внутреннее единство и противостояние врагам. Государство – главный политический актор, но приведенное определение политического предполагает возможность и других.

Попробуем объяснить, почему условия, способные привести к революции, войне, массовому протесту, сегодня ведут к терроризму.

Цитированный выше К. Шмитт своим определением сущности политического дал понимание и того, что такое деполитизация: "Если пропадает это различие (между другом и врагом), то пропадает и политическая жизнь вообще".

Конец ХХ века принес острое понимание того, что все его трагедии и напряженность, революции и войны – следствие господства политики, бесконечной поляризации как международной системы, так и внутренней жизни государств, на врагов и друзей. Перспективы менее конфронтационного будущего виделись в открытости, диалоге, в демократизации.

Произошли два встречных процесса деполитизации: на Западе и в России.

На Западе последнее десятилетие ознаменовалось нарастанием представлений о международ-ной открытости как гаранте мира и неуязвимости. Страны, которые ввиду обстоятельств или по собственной воле находились в состоянии изоляции, даже если изоляция способствовала их собственному ускоренному развитию, представлялись особенно опасными. Распад коммунизма был воспринят и в России, и на Западе как уменьшение конфронтационной напряженности и предпосылка мира. Распространение демократии по миру, ставшее лавинообразным, также формировало надежду на мир. Один из исследователей описывает развитие демократии следующим образом: "1790 г: две или три демократические системы, которые еще могли быть под большим вопросом; 1920 г: десяток незавершенных, несовершенных, хрупких демократий;

1950 г: ряд стран, которые могли бы заявить о своем стремлении быть демократиями при условии, что качество этих демократий не позволяет их причислить к подлинным демократиям;

1999 г: термин "демократия" стал настолько преобладающим, что только несколько стран отрицают формы и ритуалы западной модели. Все произошло так, как если бы более не было альтернатив". Формула "демократические страны не воюют между собой" расширительно трактовалась, распространяясь и на те страны, которые на деле далеки от развитых западных демократий, но риторика политиков в которых полна апелляции к демократии, и вера в то, что по мере разрушения бастионов закрытости, расширения открытости и прозрачности в международных отношениях будет воцаряться мир, а западные страны окажутся неуязвимыми, стимулировали глобализацию и распространение демократии. До 11 сентября 2001 г. Запад не представлял, с какими внешними вызовами он столкнется. Термин "терроризм" еще отсутствует в большинстве футурологических, политологических и социологических книг. Но сегодня ясно, что политиков и даже такого сторонника открытости, как Б. Клинтон, тревожила нарастающая вместе с открытостью уязвимость. Беспокоила она и многих других политиков в США.

Вместе с тем побеждала вера Клинтона в спасительность открытости, прозрачности, а также его и многих других политиков убежденность в благотворности деполитизации, которую несет с собой глобализация, в возможность говорить от лица человечества. Деполитизация оказалась связанной с объективным ослаблением Вестфальской системы национальных государств, в появлении негосударственных политических акторов, таких, как неправительственные и гуманитарные организации, в расширении полномочий гражданского общества, в "смерти класса", исчезновении или фрагментации идеологий, более пестром структурировании общества и уходе масс, постоянно присутствовавших на исторической арене XX века, с этих позиций в его конце и начале XXI века, в телевизионной имагологии, когда политик представал перед населением не как носитель проекта и программы, а как, и прежде всего, во многих отношениях привлекательная личность, в политическом и культурном плюрализме, уменьшающем поляризацию на друзей и врагов, а следовательно, как казалось, ослабляющем конфронтации XX века.

В России попытка М.С. Горбачева творить политику от имени "всего мира" оказались, по крайней мере, преждевременной, ибо это не помешало появиться возрастающему количеству "врагов", войн и конфликтов на территории бывшего СССР и не ослабило следования национальным политическим интересам в мире. Благородное стремление к моральной легитимизации международной политики оказалось практически беспомощным и в период Ельцина сменилось полным цинизмом внутри страны и полным соглашательством с требованиями извне (отчасти как формой признания аморальности многих эпизодов предшествующей внешней политики и даже ее как таковой), непониманием внешнеполитических интересов России. Распад коммунизма сделал глобализацию возможной и по времени совпал с ее началом в 1990-е годы. Он ликвидировал прежде закрытые для капитала, товаров и информации зоны и способствовал победе либерализма, свободной торговли в глобальном масштабе. Россия перешла от моральной и ценностной легитимизации открытости, осуществляемой М.С. Горбачевым, к идеям, которые отстаивали западные политики, видя в глобализации закрепление статус-кво, к которому теперь стремился не только Запад, но и Россия, источник сближения народов.

Ситуация показала, что перед умственным взором политиков, надеявшихся на роль глобализации в преодолении конфронтаций, стояли прежние конфликты XX века, так же как перед военными всегда встают образы прежних войн. Ослабление государственной международной системы как главного и легитимного актора международных отношений, отсутствие глобальных политических структур, а значит, возможности политического решения имеющихся конфликтов, приводит к нелигитимным политическим решениям и действиям.

Терроризм представляется нам формой архаической политизации, при которой предельно упрощенная система координат "друг – враг" лишена всяких государственных и дипломатических начал и взывает к древнему инстинкту мести, отчасти родовой мести, что и приводит к атакам против населения ради воздействия через граждан и СМИ на правительства атакуемых стран для достижения рациональных политических целей. Мы не отвергаем ранее приводимые дефиниции терроризма, а пытаемся дополнить их указанием на ту характеристику, которая представляется нам интегральной: форма архаической политизации. Почему возникла именно эта форма?

Мотив мести и самоутверждения, заемный у Запада триумфализм, готовность пожертвовать жизнью ради архаической политизации – главные факторы, которые несомненно являются психологическими, но не только в плане индивидуальной психологии, а коллективным архетипом архаического образа политики. Этот образ извлечен из глубинных пластов культуры разрушаемых, прежде всего деньгами, материальными и технологическими соблазнами, традиционных обществ. Однако, несмотря эту архаическую подкладку и метафизические цели прозелитического радикального ислама, к которым мы относим так же и создание исламского халифата, у террористов были практические цели – спровоцировать такое негодование уммы, которое бы привело к смене прозападных режимов в Пакистане, Саудовской Аравии и Египте.

В докладе, посвященном терроризму, российский историк А.И. Фурсов сказал, что большевики и фашисты были людьми, открывшими XX век, а террористы – людьми, открывшими век XXI-й. И хотя большинство участников клуба "Свободное слово" в Институте философии РАН не поняли, почему это так, интуитивно все были склонны согласиться. Сегодня, кажется, можно менее метафорически объяснить сказанное: XX век был веком масс, веком революций и войн. Первая глобализация состоялась в 1885 – 1914 годах. Ее лидером была Англия. Английский free trade формировал обмен идеями, товарами и людьми. Но эта глобализация была остановлена несколькими системными оппозициями: национализмом, коммунизмом, фашизмом. Первая мировая война, немецкий национализм прервали этот процесс, коммунисты порвали с ним, а фашисты окончательно разрушили возможность его близкого возобновления. Следовательно, и в самом деле они определили облик XX века. Новая глобализация, начавшаяся в 1990-е годы, сопровождалась антиглобалистскими несистемными и антисистемными движениями. Деполитиза-ция глобального мира, на которую мы указали, уменьшение роли государства как главного политического актора вызвали к жизни нового специфического и нелигитимного политического игрока.

Можно любить или не любить Шмитта, сомневаться относительно политической чистоты его собственной биографии или быть в ней уверенным, но нельзя не удивиться точности его предсказания: "...мир не деполитизируется и не переводится в состояние чистой моральности, чистого права... или чистой хозяйственности. Если некий народ страшится трудов и опасностей политической экзистенции, то найдется именно некий иной народ, который примет на себя эти труды, взяв на себя его "защиту против внешних врагов" и тем самым – политическое господство... Лишь нетвердо держась на ногах, можно верить, что безоружный народ имеет только друзей, и лишь спьяну можно рассчитывать, будто врага тронет отсутствие сопротив-ления". Таким образом, вера Запада в свое могущество и отсутствие "внешних угроз" по этой причине, равно как и вера России в то, что политику следует заменить моралью, немедленно отозвалась появлением сил, которые стали считать их своими врагами. Причем, будучи, как правило, представителями традиционных обществ, где политика не приняла цивилизационных парламентских, демократических и юридических форм, эти люди произвели ее превращенный архаический вариант, вариант мести. "Политически существующий народ отнюдь не волен, заклиная и провозглашая, уклониться от этого судьбического различения (на врагов и друзей). Если часть народа объявляет, что у нее врагов больше нет, то тем самым, в силу положения дел, она ставит себя на сторону врагов и помогает им, но различение друга и врага тем самым отнюдь не устранено. Если граждане некоего государства заявляют, что у них лично врагов нет, то это не имеет отношения к вопросу, ибо у частного человека нет политических врагов... было бы заблуждением верить, что один отдельный народ мог бы, объявив дружбу всему миру или же посредством того, что он добровольно разоружится, устранить различение друга и врага".

Важным фактором появления нелигитимного архаического политического актора на международной арене стало нарастание анархии международной системы и формирование анархического порядка в посткоммунистических странах в 1990-е годы. Признаками анархии являются отсутствие центральной власти, слабость международных институтов и отсутствие общих коллективных представлений и ценностей. В ельцинской России к этому добавляются специфически российские признаки анархизма: самопомощь и кооперация и разрыв масс с чуждой интеллигентской культурой. Анархия представляет собой неустойчивый порядок, который постоянно нарушается то в одном, то в другом месте.

Американский политолог А. Вендт показывает, что анархия может основываться на трех структурах или ролях: враг – соперник – друг. Каждой из них можно поставить в соответствие гоббсовское, локковское и кантовское понимание общества. (Локк Д. (1632-1704) – английский философ, представитель эмпиризма, либерализма, общественный и государственный деятель. Критиковал религиозную нетерпимость, идею бога и понятие субстанции, отвергал теорию врожденных идей, а также божественное право королей. Сформировал собственную теорию идей, государственного устройства и теорию познания.) Хотя в реальности они могут реализоваться даже совместно, он все же рассматривает их как идеальные модели международных отношений, заметим, имеющие важное значение для нашей темы. Довольно ясно, что предельный случай гоббсовской реальности с ее главной фигурой – врагом это – естественное состояние, война всех против всех, непрерывное разрушение статус-кво. Локковская конструкция взаимодействия гражданского общества и государства построена как часть Вестфальской системы на соперничестве государств, которое не исключает войны. Кант строит модель вечного мира. В этой модели "другой" становится другом. Находясь далеко от "вечного мира" и страшась войны локковского мира, нельзя не видеть опасности гоббсовской войны всех против всех, которая может разгореться на почве архаической политизации. Масштабы потерь, нанесенные в результате террора, сегодня меньше потерь от войн, но технологически оснащенный терроризм может нанести удар, соизмеримый по потерям с войной, например в случае применения атомного оружия.

Какие же антитеррористические меры могут быть предложены?

Объявление войны терроризму таит в себе ряд опасностей. Оно превращает терроризм в легитимного политического противника. Оно отступает от признания конфликта как противоречия равномощных и сходных по идентичности сил (конфликты между нациями, классами, государствами, например). Оно признает нелегитимного политического противника, носителя архаической культуры. Диалог с таковым малопродуктивен, т.к. осуществляется "по разным логикам".

Террористическая атака 11 сентября способствовала тому, что глобализация была частично приостановлена: нелегитимной архаической силе террористов была противопоставлена воля таких политических акторов, как государство и сообщество государств. Произошла легитимизация антитерроризма. Государства также повернули к протекционизму своей промышленности. Глобализация приостановлена для уменьшения уязвимости, но полностью от последней избавиться нельзя. Терроризм становится методом достижения целей, а открытость – большим многообразием угроз и рисков.

Безусловно, корень проблемы – в исходных причинах: в несправедливости глобализации, неравномерности развития, в цивилизационных противоречиях, в психологических травмах. И здесь рецепта нет: просто надо это ощутить, понять справедливость как честность, говоря словами недавно умершего классика американской политологии Дж. Роулза. В плане же познавательной задачи, которая побудила нас написать статью - изменить требования политической корректности, снять моральные и политические запреты и не уклоняться от изучения самых болезненных вопросов. Мы рассмотрели конфликты, связанные с деполитизацией главного политического актора – государства и системы государств, но наука должна быть деполитизирована ради получения истинного знания в той максимальной мере, в какой она это может.