Социальная организация науки

Сегодня в это трудно поверить, но всего 15 лет назад профессия ученого была престижнее чиновничьей. А полвека назад, как и сегодня, все было с точностью до наоборот. Когда в те годы один выпускник МГИМО, которому анкета закрывала дорогу в чиновники, сообщил однокурсникам, что с горя подается в аспиранты, его встретил дружный издевательский хохот всего курса. Ну как сегодня выпускник престижного платного вуза заявил бы, что собирается не в банкиры, а, скажем, в библиотекари или в музееведы на тысячу не евро и даже не долларов в месяц. Как произошло такое чудо длиною почти в полвека и почему оно закончилось такими же горькими слезами, как и все чудеса на свете?

При раскручивании Второй мировой войны и особенно после ее завершения даже самым тупым правителям стало ясно, что наука – это не чудаковатый профессор Паганель из популярного перед войной кинофильма «Дети капитана Гранта». И даже не академик Шмидт, спасавший челюскинцев с затертого во льдах корабля (что он делал как ученый – мало кого интересовало). Нет, это прорыв в микромир атома, с ужасающей атомной бомбой в финале, гарантирующей победу в любой следующей войне. Это прорыв в мега-мир Космоса – с гарантией господства в Космосе, а это обещало стать тем же самым, что и господство в воздухе во время Второй мировой войны. Это прорыв в макромир пластиков – «материалов с заданными свойствами», а заодно и химического оружия массового уничтожения. Это путь к упятерению урожаев (будущая «зеленная революция»). И многое-многое другое, обещающее державе, овладевшей современной наукой в наибольшей мере, вожделенное: «мировое господство» (чем в конечном счете дело и кончилось).

Странно, что из поля зрения политиков – и не только политиков – напрочь выпадало оказавшееся впоследствии главным: забавная? маленькая копия тогдашней магазинной кассы, называвшаяся арифмометр. Хотя один из наиболее выдающихся умов того времени по имени Норберт Винер прозорливо предупреждал, что именно эта смешная машинка – позднее ее назовут компьютер – составит суть начавшейся тогда уже самой настоящей революции в науке и технике, а со временем полностью подчинит себе все человечество.

Но и без того перспективы, которые наука открывала перед человечеством, были настолько впечатляющи, что действительно началась научно-техническая революция: в крупных цивилизованных странах мира исследовательские центры стали расти, как грибы после дождя, а число ученых пошло умножаться лавинообразно. Коль скоро все это так или иначе было связано с гонкой вооружений СССР – США, Советский Союз, понятно, принял в делах науки самое активное участие. Правда, для признания НТР не «выдумкой буржуазной идеологии», а феноменом, достижения которого надлежало «соединить с преимуществами социализма», потребовалось более 20 лет (1946-1968 годы). И признавать ее начали только тогда, когда весь цивилизованный мир стал в ужасе шарахаться от НТР (именно за ее «достижения» в борьбе с природой). Но умножать число научных центров и сотрудников в них вознамерились темпами и масштабами Запада.

Как, однако, прикажете «умножать» ученых, когда всякий уважающий себя комсомолец в те годы грезил не об академической мантии, а о погонах лейтенанта? Ныне это представляется невероятным, но в 30-50-х годах именно так все и было. И с этим приходилось считаться.

Решение проблемы было найдено простое, как все гениальное. Собственно, начало этому самоубийственному процессу положил еще один знаток русского менталитета – Петр I, который внес в свою Табель о рангах наряду с гражданскими, военными, морскими, придворными и церковными чинами также ученые степени. И вот появился его благородие «действительный студент» (по-нынешнему аспирант), приравненный на выбор к любому чину 12-го (предпоследнего) класса – хоть губернскому секретарю (именно в этом чине долго щеголял молодой Пушкин), хоть подпоручику-корнету (мичман на флоте был этажом выше), хоть придворному мундшенку, хоть не просто, а протодьякону. Целыми двумя этажами выше появлялся «магистр» – не ублюдочная сегодняшняя профанация этой неученой степени, а нечто вроде нынешнего кандидата наук – это уже ровня титулярному советнику, штабс-капитану (он и теперь пребывает все на той же степени иерархии), морскому лейтенанту (не путать с армейским поручиком, стоящим ниже по чину), самому гоффурьеру полностью равный иерею (священнику). Наконец, научный ареопаг венчал его высокоблагородие «доктор» (еще не запачканный соседством с академиком, который проходил совсем по другой кормушке) – самый что ни на есть штаб-офицер (подполковник, в коем чине тоже обретается до сих пор), по церковной иерархии затесавшийся где-то довольно высоко – между протоиереем и игуменом. Так делали тогда во всем цивилизованном мире, а гомеопатические масштабы научного чинопоклонства не позволяли нанести науке существенного вреда.

Теперь решили подойти к делу, как учили тогдашние вожди и учителя, с американской деловитостью и большевистским размахом. Как и в армии, появились три научных сержантских чина (лаборанты с окладом 72, 84 и 96 рублей – сравните это с 60 рублями опытнейшего рабочего). Предъявил вузовские «корочки» – и пожалуйста: три научных лейтенанта – младшие научные сотрудники без степени по 105, 120 и 135 рублей за штуку – вдвое больше рабочего за один лишь аттестат. Защитил кандидатскую диссертацию – еще одно удвоение: научный, как мы помним, штабс-капитан, получающий, страшно сказать, целых 200 рублей – тогдашний оклад весьма ответственного чиновника. Несколько лет без ссоры с начальством – пусть даже при нулевой научной отдаче, просто по выслуге лет – и ты уже научный майор, старший научный сотрудник с окладом в 300 рублей, что очень близко к деньгам тогдашней высше-средней партгос-номенклатуры (правда, той доставалось еще много кое-чего сверх зарплаты). Подавляющее большинство научных работников именно в этом чине считали вполне приличным отправляться прямо в колумбарий – на пенсию с такой, мягко говоря, непыльной работы уходили лишь в чрезвычайных случаях. Как правило, после безобразного скандала.

Кандидаты наук в те времена были намного менее наглыми. И лишь единицы среди них решались на защиту докторской, что давало очередное удвоение зарплаты (с 200 до 400 рублей). На этом, как мы помним, иссякла фантазия самого Петра Великого. Чего нельзя сказать о его гораздо менее великих потомках.

Для начала степень доктора была разделена на три совершенно разных чина. Мог быть просто доктор (400 рублей). Так сказать, подполковник в такой же ушанке, как и любой другой офицер.

А мог быть профессор, доктор, завлаб с незримой генеральской папахой на голове (правда, без красного околыша, зато с 500 рублями вместо 400). В свою очередь, этих научных полковников, в отличие от военных, тоже неофициально делили на два класса: «выдвигаемых» и «не выдвигаемых». Имелось в виду представление ученого совета (а на деле дирекции, парткома, месткома и уймы инстанций, начиная с совета ветеранов и кончая в особо важных случаях секретариатом ЦК КПСС), к госнаграде, на повышение и, что особенно приятно, в еще более высокие научные чины. «Выдвигаемый» (обычно каждые два года) мог хоть всю жизнь проходить в этом статусе, так и оставшись, как говорится, «при своих». Но он, как небо от земли, отличался от злосчастного «не выдвигаемого», который изначально не попадал ни в какие списки по причине «не того» пункта в анкете по части партийности, национальности, разводимости, слишком хороших отношений с алкоголем или, наоборот, слишком плохих – с начальством. Конкретную причину называть считалось неприличным.

Добавим, что наука, по самой своей природе единая и неделимая, как Россия, была поделена, как осетрина, на первую, вторую и третью свежесть. В первый разряд входили институты АН СССР – «научная гвардия», считанные проценты огромной массы научных работников. Именно к ним относились приведенные цифры зарплаты. Все остальные получали две трети от этого «потолка», причем обязаны были сидеть за эти гроши с десяти до семи шесть дней в неделю каждодневно, тогда как «преторианцы», огребая кучу денег, довольствовались двумя-тремя визитами в неделю на час-другой, а то и вовсе лишь дважды в месяц отстаивали по полдня в очереди за зарплатой. Считалось, что остальное рабочее время они проводят в библиотеках или в своих домашних кабинетах за фундаментальными трудами. Однако наукой точно установлены более разнообразные варианты их времяпрепровождения.

Промежуточный слой между научными патрициями и плебсом составляли работники вузов. Теоретически, если выложиться полностью, они могли приблизиться по уровню доходов к «патрициям» (напомним, что со взятками дело обстояло тогда гораздо менее вольготно), но совершенно каторжная часовая нагрузка не позволяла им особенно разгуляться по части науки.

В связи с такими сложностями научных генералов, как и генералов военных, тоже пришлось делить на четыре ранга.

В самом низу обретался членкор «отраслевой» академии (педнаук, меднаук, сельхознаук, строительства и архитектуры, художеств), а также республиканских академий наук. Подаяние ему (за академическое звание) составляло лишь 100 рублей – сверх зарплаты и других доходов. Членкор АН СССР получал за то же самое в два с половиной раза больше. Академик «отраслевой» или республиканской академии вынужден был перебиваться тремя с половиной сотнями. И только академик АН СССР уносил сполна все 500 рублей – удвоение своей завлабской зарплаты, не считая вузовских и иных приработков.

Этот поразительный прейскурант подаяний отнюдь не самым последним нищим сохраняется в полной силе до сих пор. Только с 1990 года шкала 100:250:350:500 индексировалась к 2005 году в соответствии с инфляцией как 7000:10 000:14 000:20 000.

Почему ученый – педагог, медик, агроном, архитектор, художник – ценится на треть дешевле такого же ученого – физика, биолога, химика, инженера, литератора – загадка природы, которую ни Марксу, ни Ленину не разгадать. Так сложилось исторически.

Дело, конечно, не в одних только деньгах. Дело в самом социальном статусе «научного генерала», возносящего его ни за что ни про что высоко над массой «обычных» научных работников.

Ведь во времена не столь отдаленные, когда академиков и членкоров, в отличие от сегодняшних дней, было намного меньше, чем собак нерезаных, титул академика означал четырехкомнатную квартиру в центре города, даровую дачу с полугектарным участком, которая, как и квартира, передавалась по наследству, две казенных машины с шоферами (одна – для самого, другая – для супруги), еженедельный кубометр дефицитных продуктов по символическим ценам (как и всей высшей номенклатуре), спецателье, где по все тем же символическим ценам можно было пошить что угодно, ежегодная путевка в роскошный санаторий с бесплатной дорогой туда и обратно, наконец, спецбольница с отдельной палатой вне очереди. И – верх мечтаний! – мгновенное захоронение не в какой-нибудь урне, а непосредственно в земле самого престижного Новодевичьего. При этом безо всякой обычной постыдной торговли – просто «положено по званию». И – верх блаженства! – статья в БСЭ независимо ни от каких научных заслуг. Менее презренному академику – с паспортным фото, более презренному членкору – одни буквы без фото. Все это было бы смехотворно, даже если бы за всем этим стояли хоть какие-то научные заслуги. Но социальная организация науки была построена на совсем иных основах.

Самое потрясающее научное открытие за все время существования науки сводилось к сенсации, что каждый ученый, будь он хоть лаборант, хоть академик – есть всего-навсего человек, которому ничто человеческое не чуждо. Ему приятно, когда его хвалят, а его коллегу ругают.

И очень неприятно, когда получается наоборот. Если его снабдить малейшим знаком отличия (в армии необходимым, чтобы, по пословице былых времен, солдат боялся своего капрала больше, чем врага), то он неизбежно начинает злоупотреблять лычками, и наука летит в тартарары. А тут, словно нарочно, создали оранжерейные условия, чтобы всякая бездарь попирала замордованных платонов и невтонов.

Сообразили, что если академиков назначать царским указом – в академии неизбежно всплывет одна лишь придворная камарилья. Поэтому доверили выборы академиков самим академикам – и чукчи тут же выбрали чукчей Абрамовича (и не было тогда на них еще своего Путина, который предложил сделать зло наименьшим, то есть утверждать или не утверждать рекомендуемые сверху наименее скандальные кандидатуры).

Да, как мы только что установили, человек остается человеком в любом одеянии. Даже рафинированная (она же гнилая) интеллигенция дореволюционных времен могла десятилетиями сидеть на семинарах бок о бок, не здороваясь и не разговаривая. Потому что принадлежала к различным враждебным научным кланам. И проф. Капулетти скорее отрубил бы себе руку, чем проголосовал за любое, пусть даже самое разумное предложение проф. Монтекки, да и за самого Монтекки. Этот медицинский факт наблюдался всю третью четверть ушедшего века, пока последние дореволюционные интеллигенты не канули в Лету.

Теперь поставьте себя на место «выдвигаемого», который звонком сверху или каким-либо еще дуриком обрел наконец вожделенный для себя генеральский научный чин. Подаст он голос за Ломоносова, Менделеева, Мечникова? И если подаст, то как будет смотреться на этом фоне, имея за душой всего лишь «колокольчик сверху»? Нет, элементарный звериный инстинкт подскажет ему возможно скорее примкнуть к клану столь же особо одаренных. Этот процесс, как показывает опыт, набирает размах от выборов к выборам – и вот уже ни одна академия по своему составу неотличима по всем мыслимым статьям от толп рвущихся туда соискателей. Круг замкнулся. Школа стала одним из социальных источников преступности. Академия стала одним из инструментов растления ученого. С горькими последствиями для науки.

Можно, конечно, показать фигу в кармане этому безумию. Можно внести взнос и стать академиком если не одной из полудюжины государственных, то хотя бы одной из нескольких сот общественных академий. Или создать специально под себя свою собственную, 1001-ю.

Но хотелось бы верить, что если не разум, то хотя бы стыд и позор на весь мир заставит нас рано или поздно отказаться от этого извращенного пережитка Средневековья. Как мы стыдимся сегодня бряцать шпорами на наших тусовках.

Куда же в таком случае, спросите вы, девать «выдвигаемых»? Да никого никуда не надо выдвигать! Надо всего лишь сообразить наконец, что бакалавр – вовсе не ублюдок, представляющий собой уже не студента, но еще не специалиста, а научный работник, занятый подготовкой своей диссертации, после которой, как специалист с высшим образованием, возглавит фирму, корпорацию, может быть, даже государство (на Западе специалистов такого уровня на всех постах социального управления – подавляющее большинство). Что магистр – это не поручик, чином выше подпоручика, а особая специальность, требующая дополнительных знаний (причем далеко не всегда сопряженная с дополнительной оплатой). Что доктор – это степень, выше которой в науке ничего быть не может. И желательно получить эту степень самое позднее в 28 лет, а не в 82.

Пора догадаться, что уж где-где, а в науке человек дотянулся до вершин гомо сапиенса. Понял, что если он, как Дон Кихот, ринется на мирно дремлющие в ожидании неизбывного банкета ветряные мельницы со своими сенсационными научными открытиями (а именно для них и существует наука), то ему не сдобровать – закидают черными шарами. Поэтому он жалко лепечет в миллионный раз о том, что Волга впадает в Каспийское море, а с его диссертацией трудно познакомиться, потому что ее тут же перепишут слово в слово новые открыватели каспийских истин. Это постыдно, когда диссертанту – третий десяток. Вдесятеро постыднее, когда мекает и бекает на трибуне старец или старица уже далеко не бальзаковского возраста. И бесконечно стыдно, когда знаешь, что диссертант никогда не имел и не собирается иметь никакого отношения ни к образованию, ни к науке. Просто завелись лишние деньги, чтобы пропить их не самым вульгарным образом. Вообще-то такие развлечения по всем законам божеским и человеческим принято называть профанацией, озорством. Или помягче – капустником. Подумал ли кто-нибудь, что мы в одном только этом отношении являемся посмешищем для всего мира? Наряду с оригинальной культурой пития и своеобразным проявлением клептомании (от греч. klépto – краду, похищаю и mania – безумие) – неодолимое, периодически возникающее болезненное влечение к воровству...

Конечно, критиковать и ругать всякие благоглупости легко, а вот предложить что-нибудь конструктивное... Предлагали. И не раз. Но это сегодня – то же самое, что предложить профессору отказаться от взятки. Иной, возможно, и откажется. Но как быть с проблемой детишкам на коньячишко? Дети теперь пошли серьезные, и на их прихоти никаких профессорских окладов не достанет. Видимо, целесообразнее понять, что заставляет человека идти в науку, хотя у него нет ни склонностей, ни способностей к ней. Ведь это же факт, что до создания только что описанной системы в науку невозможно было никого заманить никаким калачом. А спустя считанные годы в нее сбежалось полтора миллиона человек – четверть всех научных работников мира (не считая вдвое-втрое большего числа вспомогательного персонала). При этом на самом верху управления наукой весьма трезво отдавали себе отчет, кто именно сбежался. Кто действительно занимается научным трудом, а кто составляет так называемую околонаучную публику (он же «научный балласт», способный только пить чай в перерывах). Оптимисты считали, что «научный балласт» неизбежен, и должен составлять большинства (не менее 60%), чтобы научный корабль мог двигаться по этому неизбывному болоту. Все остальное – утопия. Пессимисты опасались, что удельный вес «балласта» начал зашкаливать за 90% и вот-вот корабль сгниет на корню. Ведь «балласт» не только тормозит движение. Он свирепо душит все конструктивное... просто чтобы не выглядеть «балластом».

Конечно, и с 10-40% ученых – если это действительно ученые – можно не только горы своротить, но и паритет с самой сильной державой мира больше полувека держать (правда, платя за него 88 копеек с рубля против 16 центов у супостата). Но все же, согласитесь, 60 и тем более

90 процентов «при сем присутствующих» – это уж чересчур.

Так что же заставляло такую уйму людей, как говорится, «опричь души», рваться в чуждую им науку на роль жалких имитаторов, часто получая меньше, чем они могли бы заработать на производстве? Одним престижем звания научного работника здесь далеко не все объяснишь. Вон престиж инженера, врача, педагога был повыше, чем у грузчика, станочника, шофера. А побежали миллионами именно в грузчики. Но там хоть было понятно: денег вдвое-втрое больше, а семью-то надо кормить! Здесь же сплошь и рядом деньги – те же самые, а то и меньше (на «теплые места остепененных» удавалось пробраться лишь меньшинству). В чем же заковыка? Дотошные социологи досконально раскопали эту «тайну мадридского двора».

На производстве есть план. Который надо было выполнять, как тогда говорили, кровь с носу и мордой о стол! Невыполнение плана автоматически влекло за собой самые мрачные варианты.

Науку тоже многократно пытались планировать. Но эта коварная отрасль общественного производства плохо поддается измерению в любых единицах, будь то рубли, страницы или идеи. Если платить за страницы, то сразу обнаруживается уйма умельцев, которые за 16-18 часов каторжного рабочего дня ухитряются испачкать чернилами свыше 20 листов чистой бумаги, причем неотличимо от самых занудных ученых опусов ценою в 500 рублей (месячная зарплата академического завлаба). Конечно, вскоре выясняется, что это – не наука. Но 500 рублей уже пропиты. Примерно то же самое происходит с идеями. Когда еще выяснится, что это – бред, а роспись в ведомости уже поставлена. Пробовали и так, и этак. Объявляли соцсоревнование (в науке, то бишь в поисках неизведанного!!!). Однако вместо науки всегда получалась мистика. Первое место (и соответствующую долю барышей) почему-то всегда получал отдел под кураторством директора. Второе оставалось за секретарем парткома, третье – за председателем месткома, а прочих приглашали не прогневаться. Изобретали и баллы: поход в овощехранилище – 20 баллов, защита диссертации – 19 и т.д. Но как-то всегда выходило, что баллов – навалом, а денег в кассе – ровно по 120 рублей на физиономию. Прибавишь копейку одному – останется без стакана газировки ребенок другого. В итоге плюнули на вредные новшества и вернулись к чуть измененной гоголевской формуле: «по чину берешь – ступай!»

Каков был конечный результат? В науке у нас было занято 25% научных работников мира.

А их отдача, измеренная по так называемому индексу «цитируемое» (свидетельствующему, что с твоей работой познакомился хоть кто-то, не только ты сам), равнялась 2,5% – вдесятеро меньше. Здесь уже не один с сошкой, семеро с ложкой, а целых десятеро. Могут заметить, что такое наблюдалось не только в науке. Но и в науке – тоже. И это было очень весомой каплей, которая в конце концов перетянула канат гонки вооружений отнюдь не на нашу сторону.

Словом, на одном полюсе вроде бы научный сотрудник, который за 40 лет никак не напишет сотню вымученных страниц своего пустого опуса. Другой за те же почти полвека вообще ничего не написал, но оправдывается на партсобрании, что регулярно посещал все заседания, выступал с критическими замечаниями – чего еще требовать от настоящего ученого? Рекорд поставили три самые обычные советские женщины, которые растянули свой декретный отпуск (оплачиваемый средней по стране зарплатой) на целых 20 лет, регулярно являясь по средам на час-другой на секторские чаепития (ребенок на эти секунды вполне может быть подброшен соседям). И имя таким «ученым» – легион. А на другом полюсе – горстка подвижников науки за те же гроши, как атланты, поддерживает величественный небосвод советской науки.

Все такого рода «накладки» казались мелочью, пока 80% научного потенциала страны шло на «оборонку». Точнее, на борьбу за мировое господство. Почти все остальные проценты так или иначе обслуживали господствующую идеологию. Какое значение мог иметь миллион бездельников в науке, когда вне науки их было еще больше, а мы, казалось, прочно держали паритет в противостоянии с США.

Расплата за такое «роскошество» пришла позднее. Мировое господство оказалось совсем в других руках. Страна была тотально дезидеологизирована. Ни «оборонка», ни «идеология» не требовали больше таких научных сил. Встал вопрос: что делать с собранной научной армадой?

Элементарный разум подсказывал: львиную долю оставшихся скудных средств бросить на те участки, которые могли бы дать быструю отдачу, образно говоря, финансировать те 10% настоящих ученых, на которых держалась наука. Ну и не забыть талантливую научную молодежь, которая завтра составит эти самые десять процентов. Все было сделано с точностью до наоборот. Львиная доля досталась старцам в генеральских научных погонах, которые даже не могли понять толком, что же, собственно, произошло. А остальное «размазали» по миллионной армии «околонаучной публики» из расчета по тысяче-другой на физиономию. Иными словами, удвоили нищенскую пенсию одной из категорий пенсионеров, неотличимых от других.

Результат не замедлил сказаться. Сотни тысяч человек – все живое, конструктивное, продуктивное – метнулись в «коммерческие структуры» или за рубеж, напрочь обескровив науку, как динамическую систему, на долгие годы. Все остальное осталось в сфере благих пожеланий.

И все-таки не хочется отчаиваться, хочется наметить хоть какие-то ориентиры вывода российской науки из анахронизмов феодальной кастовости на торную дорогу современной цивилизации.

И первое, что хотелось бы видеть на этой дороге, – прощание с противоестественным разделением науки на первосортную академическую, где прохиндеям предоставлена шикарная возможность ходить на работу два раза в месяц за получкой, на второсортную вузовскую, где чудовищная часовая нагрузка не дает преподавателям возможности создавать свои собственные научные школы, наконец, на третьесортную отраслевую, самую замордованную, хотя она одна могла бы содержать всю науку эффективными хозрасчетными заказами.

Конфуций учил: государь должен быть государем, сановник – сановником, отец – отцом, сын – сыном. Казалось бы, невелика мудрость. Но именно на такой мудрости возросла великая конфуцианская цивилизация, ныне бросающая вызов США.

Попробуем истолковать слова древнекитайского мудреца применительно к проблемной ситуации, сложившейся в нашей науке. Академия должна быть академией, научным обществом, где обсуждаются фундаментальные проблемы науки. Сегодня научные общества принижены, с ними не считаются, их не субсидируют. Это несправедливо и глупо, потому что наносит вред науке в целом.

Если уж оставлять академию академией, то ее члены должны избираться не келейно, а именно научными обществами, чтобы страна знала своих героев. И не годится делить героев на перво- и второсортных. Это унизительно для тех, для других и для науки в целом. В этом случае звание члена общества автоматически приравнивается к званию академика. И становится излишней тьма государственных и общественных академий.

Университет должен быть университетом, точнее учебно-научно-производственным комплексом, автономным от государства, как церковь. Он – главное, центральное учреждение и образования, и науки. А в самом университете главное учреждение – кафедра. Именно там развиваются по грантам фундаментальные исследования (со взысканием недоимок, если нарушен трудовой договор). И не надо требовать от исследователей профессорской «часовой нагрузки», у них – своя задача.

Хотя первостепенное внимание должно быть обращено на научные школы. Доктор наук без такой школы – научный кастрат («холостяк»). Разумеется, именно там должны читаться лекции, вестись семинары и лабораторные работы. Не обязательно докторами наук, но обязательно любимыми преподавателями, способными искусно донести до студента премудрость науки (что не всякому исследователю по плечу). В соответствии с этим ученые степени и звания должны быть строго разделены. Запрещается мучить талантливого профессора пустой диссертацией. Запрещается мучить талантливого исследователя бездарными лекционными курсами.

Наконец, при каждой кафедре для прикладных хозрасчетных работ должна существовать лаборатория (или комплекс лабораторий – НИИ). Лаборатория без кафедры, вне университета, вне научной школы – это вдова, пусть даже веселая. Кафедра без лаборатории – «старая дева», научный сушняк.

Такого рода неоконфуцианство можно продолжать и продолжать. Но боюсь, что самый свирепый древнекитайский император не без благих намерений приказал похоронить заживо своих ученых за гораздо меньшие продерзости.

Сегодня в это трудно поверить, но в только что прошедшей второй половине прошлого столетия престиж науки на несколько десятилетий взлетел до высот Средневековой церкви. Сколько было надежд, сколько ажиотажа... и сколько обманутых иллюзий! Прорыв в микромир атома – близкое изобилие энергии! Прорыв в мега-мир Космоса – близкое освоение всей Солнечной системы, и далее со всеми остановками! Прорыв в макромир пластиков – любые материалы с заранее заданными свойствами! «Зеленая революция» – близкое изобилие продовольствия! Научно-техническая революция... Механизация! Автоматизация!! Компьюте-ризация!!!

На фоне этой поэзии как-то не хотелось думать о прозе жизни, о главном, о том, что шла третья мировая («холодная») война и что у кого лучше наука – у того смертоноснее водородная бомба, господство в Космосе (равнозначное господству в воздухе во Второй мировой), химическое оружие, биологическое оружие, компьютерное оружие высокой точности...

Ради этого не жалко было никаких затрат на поистине оранжерейные условия работы научных работников (по сравнению с другими отраслями производства). В эту «оранжерею» – если говорить об общемировых масштабах – слетелось на «теплые места» полдюжины миллионов научных работников (из них полтора миллиона в одном только СССР) плюс вдвое-втрое больше «научной обслуги»: это побольше, чем в некоторых важных отраслях промышленности.

И неважно, что большинство этих людей (от 60 до 90%, по оценкам экспертов) не имели ни способностей, ни даже склонности к научной работе – просто слетались, как бабочки на приятно греющий огонек, составляя неизбывный «научный балласт», «околонаучную публику»: остальные считанные проценты делали то, что называется «чудесами науки». Если вдуматься, то ведь именно эти «считанные проценты» создали XX век! Остальные были либо простыми исполнителями, либо скучными докладчиками, либо просто «при сем присутствовавшими».

За эти подвиги науке прощались не только огромный «балласт», но и смешные пережитки средневекового прошлого – ну как военным их сабли и шпоры, парады и «отдание чести», когда все давно забыли, что это за штука такая: докторские мантии, шапочки с кисточками, ученики, подмастерья и мастера средневековых цехов, которых в науке тогда и сейчас именуют бакалаврами, магистрами и докторами. Лишь бы вся эта детская мишура кончалась на третьем десятке лет жизни человека, когда наступает самый плодотворный для науки возраст и когда безо всяких диссертаций становится яснее ясного, кто в науке «настоящий ученый» (а это – такая же редкая птица, как «настоящий художник» или «настоящий вождь»), а кто – просто «балласт».

Особенно тяжелые издержки в этом смысле пришлось перенести науке в СССР – совсем незадолго до этого тотально крестьянской стране, где престиж чиновника (особенно военного) был несравненно выше мало кому понятного тогда «ученого» и где всем курсом смеялись над чудаком, который шел не в канцелярию, а в лабораторию.

Чтобы заманить в науку хоть кого-то, ее, науку, единую и неделимую, как Россия, искусственно разделили на три части: первосортную, особо привилегированную «академическую» (считанные проценты случайных «счастливчиков»), второсортную – из-за чрезмерной учебной нагрузки – «вузовскую» и третьесортную – «отраслевую» (подавляющее большинство «несчастливчиков» с 2/3 зарплаты академического НИИ – и все же предмет зависти для оставшихся в простых цехах и конторах). На все три части, стимула ради, механически наложили матрицу военных чинов: от сержантов-лаборантов трех статей до «научных генералов» – академиков таких же, как и у генералов, четырех рангов, причем зарплата всюду шла не по работе, а по чинам. Понятно, началась смехотворная имитация научной работы – с единственной целью: пролезть в следующий чин. И на трибунах ученых советов появились сотни тысяч еще более смехотворных старцев и стариц предпенсионного и даже глубоко пенсионного возраста – посмешище для всего мира! Но чего не вытерпишь, когда 80% этой трагикомедии шло на «оборонку» (читай: на борьбу за мировое господство), а почти все остальное – на наукообразное «обоснование» господствующей тоталитарной идеологии.

Но вот почти полувековой «научный пир» кончился горьким похмельем. Выяснилось, что все научные «медали» имеют оборотную сторону. Атомная энергия – Чернобыль! Космос – если это больше не полигон для гонки вооружений – подождет! (Тем более, что неясно, человеку его осваивать в отдаленном будущем или достаточно роботов.) Пластики – опасность раковых заболеваний. «Зеленая революция» – превращение земной поверхности в расплывающиеся кляксы «зон экологического бедствия». А когда выяснилось, что продолжать все это безумие можно не долее 80 лет, когда начало становиться все более ясным, что без философского осмысления, без эстетического чувства прекрасного, без элементарной моральной порядочности, без правового обоснования, без принципиальной политики, без религиозной совестливости – одна наука сама по себе способна завести человечество лишь в гибельный тупик, то от былого ажиотажа по поводу «научно-технической революции» не осталось и следа. Престиж науки покатился вниз, и сегодня молодежь всюду, как и полвека назад, предпочитает карьеру чиновника самой перспективной научной карьере.

Понятно, особенно драматично эта агония науки происходит в России. Когда мировое господство совсем у других, а тоталитарная идеология полностью обанкротилась, кто же будет кормить столько «околонаучной публики», не говоря уже о «научной обслуге»? Вообще-то разум подсказывает, что при нехватке средств их следует целиком бросить на поддержку научных талантов, особенно молодых. Но как отделишь «талант» от «балласта», когда все определяется чином и соответствующей практически пожизненной должностью? Вот и жуирует «научный генералитет» на десятерном жалованье в самом буквальном смысле «за здорово живешь».

А остальные либо подались из науки в «коммерческие структуры» (вариант: за рубеж, но для российской науки это практически одно и то же), либо пробавляются нищенской зарплатой, сопоставимой с пенсией домохозяйки.

И при этом продолжается вакханалия очень доходных для устроителей «защит диссертаций», причем девять из десяти старцев не имеют никакого отношения ни к образованию, ни к науке – просто к концу жизни появились лишние деньги для фуршета по поводу престижных «корочек».

И при этом, прибегая к разным хитростям, остаются на руководящих постах до восьмого и даже до девятого десятка лет жизни «научные генералы», от которых армия избавляется не позднее 60 лет. По миру ходит не такая уж далекая от реальности легенда, будто образованием и наукой в России управляют не дети до 60 лет и не подростки до 75, а более смышленые взрослые...

В каком бы, однако, драматическом положении ни оказалась наука к началу XXI века – без нее до XXII века никак не доживешь. Именно науке – в тесном сотрудничестве со всеми другими формами общественного сознания – предстоит решать беспрецедентные по своей сложности глобальные проблемы современности, начиная с демографической, экологической, энергети-ческой и кончая научным обоснованием гуманизации перехода человечества в качественно иное состояние (о чем речь, как мы обещали, впереди). Единственное, что требуется, чтобы наука эффективно справилась с такой задачей, – возможно скорее расстаться со смехотворными научными «саблями и шпорами», гибельными в современных условиях пережитками Средневековья. Речь идет об адекватности социальной организации науки современным условиям жизни общества. В мире давно определились основные принципы достижения такой адекватности.

Первое. В науку поздно отбирать уже не особенно молодых людей порядка 17-18 лет, да при этом самым неэффективным способом – приемным экзаменом, то есть, как говорится, игрою случая, что приличествует скорее казино, нежели университету. Горький опыт показывает, что такой примитивный способ открывает слишком широкий простор для жульничества и коррупции, давая позорно низкий КПД (до трети «проскочивших» приемные экзамены «отсеивается» потом на первой же, максимум на второй экзаменационной сессии, а из вузов лишь считанные проценты идут потом работать по своей специальности.). Гораздо эффективнее начинать отбор в науку с

14-15 лет на олимпиадах, семинарах, в школьных клубах по интересам. Тогда на фоне успеваемости в профессиональном колледже к 17-18 годам безо всяких вступительных экзаменов (просто по сумме баллов за проделанную учебную работу) становится ясно, кто более или менее способен к научной работе, а кому по окончании колледжа лучше идти непосредственно на производство, чем зря протирать штаны на университетской скамье.

Те, кто выказал достаточную склонность и способность к научной или педагогической работе, идут на величайшее самопожертвование: приступают к работе над диссертацией бакалавра, а затем магистра и тратят на них целых четыре года, прозябая на всюду нищенской студенческой стипендии, тогда как все уважающие себя люди уже огребают в эти годы баснословные зарплаты, обзаводятся под них в кредит жильем, машиной и вообще наслаждаются жизнью, твердо зная, что отныне за один лишь магистерский диплом не дадут ни доллара больше, чем за бакалаврский или даже просто за диплом колледжа, раз ты в науке всего лишь «балласт». Тут важно лишь, чтобы диссертация была органической ступенью настоящей научной работы, а не имитацией оной одной лишь «корочки» ради.

Те, кто претендует на должность ведущего научного работника, руководителя НИИ, вуза или их подразделений, может поработать над еще одной диссертацией – докторской (еще два года) и даже над еще одной (доктора не вообще философии, а какой-то конкретной науки). Но это не прибавит ему ни цента к зарплате, ни лавров к научной славе, если не будет весомых научных результатов. Главное, что все это «мальчишество» с диссертациями заканчивается, как правило, на третьем десятке лет жизни молодого ученого, после чего он воспринимает эпитет «молодой» уже как оскорбление.

Второе. Наука не только перестает делиться на «перво-», «второ-» и «третьесортную», но органически сливается со специальным высшим образованием в крупных автономных (от правительственных чиновников) учебно-научно-производственных университетских комплексах. На кафедрах по конкурсным грантам ведется фундаментальная научная работа со строгой отчетностью за каждый оплаченный грантом месяц. В лабораториях при кафедрах которых (или в НИИ, как комплексах таких лабораторий) ведется прикладная научная работа по строго рентабельным контрактам за прикладные разработки. На опытном производстве готовят на этой основе опытные образцы, готовые затем пойти в серию и дать огромную прибыль. А в собственно университетских аудиториях профессора-преподаватели читают лекции, проводят семинары или лабораторные работы, дают консультации, принимают экзамены и так далее с оплатой не по формальным «часам», а по фактическим ваучерам записавшихся на их курсы студентов.

Третье. Понятно, что на третьем десятке лет жизни молодой ученый еще как бы «набирает высоту» и желательно – для него и для науки – набрать эту высоту возможно быстрее. В идеале – к 25 годам. Но зато на четвертом, пятом и шестом десятке лет жизни он обязан работать с полной отдачей (включая выборную административную работу на определенный срок – как у Президента страны – в качестве завкафедрой, декана или ректора). И никто уже в это время не смеет приставать к нему с такими пустяками, как «защита» от кого-то или от чего-то. Если по каким-то причинам не успел «защититься» в молодости – тебе присваивают заслуженную квалификационную степень просто по совокупности проделанной работы.

Четвертое. Научный и педагогический труд очень тяжел. Скорость и погоня за количеством здесь автоматически порождают халтуру. Поэтому только очень глупые руководители норовят «выжать» из преподавателя десятки часов в неделю да еще «загрузить» его чисто формальной, «липовой» диссертацией. Умные же руководители, напротив, стремятся довести число «пар» до разумных пределов, а способным к монографическим или учебным трудам выделяют продолжительные творческие отпуска (разумеется, со строгой отчетностью за их использование). Эти же руководители прекрасно понимают, что максимум на седьмом десятке лет жизни ученый уже органически не способен работать с прежней отдачей. Поэтому они радуют его старческое сердце разными почетными званиями, освобождают от всех административных обязанностей и позволяют сосредоточиться на творческом труде – если кого-то заинтересует твоя книга или кто-то запишется на твою лекцию. Требовать плату за работу с человека в эти годы так же стыдно, как платить ему нищенскую пенсию. Поэтому в старости он материально и морально также, мягко говоря, не бедствует, как в молодости и зрелости и даже на вершине своей карьеры.

Пятое (и последнее). Опыт XX века наглядно показал, что наука может быть не только социально полезной, но и социально опасной. Что ею можно злоупотреблять – совершенно так же, как властью или деньгами. Поэтому научную этику следует до предела ужесточить, безоговорочно накладывая мораторий на социально опасные научные исследования и безжалостно преследуя нарушителей, как за бессовестный плагиат.

Шестое (дополнительное). Академии, возможно, и следует сохранить, но не как серпентарии (змеепитомники, в которых содержат ядовитых змей) с происками и интригами научно-генеральского чина ради, а как собрания почетных представителей научных обществ, выдвинутых и утвержденных общим консенсусом того или иного научного общества по четко определенным критериям.