Кризис культуры

Культура – понятие слишком широкое, чтобы можно было сказать о ней сколько-нибудь внятно на нескольких страницах. Поэтому мы, как и в разделе о науке, выберем лишь один аспект, представляющий для нас в данном случае наибольший интерес. А именно – художественную культуру – искусство во всех его пяти проявлениях: литературное, драматическое, музыкальное, изобразительное и архитектурное. Опираться будем в основном на опыт западной культуры как лучше известный нам и, бесспорно, лидирующей в современном мире. Иные цивилизации имеют значительную специфику, но в общем и целом развиваются в том же русле.

Наверное, у всех народов мира художественная культура испокон века развивалась по двум основным руслам – смотря какой конечный эффект имелся в виду. Если целью искусства ставился катарсис – очищение, возвышение человеческого духа над звериными инстинктами, то получалась собственно культура, основанная на культах милосердия, любви, семьи, добра, победы добра над злом. И так далее. В основе лежало завораживающее «приобщение к прекрасному». Если же, наоборот, для получения квазинаркотического эффекта (нам предстоит разбираться с ним в разделе о прогрессирующей наркотизации общества) надо было обращаться именно к звериным инстинктам, то получался антикатарсис, «загрязнение», «замутнение» человеческого духа, антикультура, основанная на прямо противоположных культах насилия, похоти, «звериной стаи», зла, победы зла над добром. В основе лежало «приобщение к безумию», которое тоже может быть завораживающим.

Веками и тысячелетиями оба течения сосуществовали раздельно, словно на разных планетах. На одной – трогающая душу литургия. На другой – периодическое умопомешательство вакханалии. На одной – античный театр, где зритель сопереживал героям. На другой – античный цирк, где под исступленный рев толпы вспарывали животы гладиаторам. На одной – стих, картина, скульптура, сцена, вызывающие восторг. На другой – вызывающие гогот. При этом в точности такое же разделение происходило и на уровне «высокой», элитарной культуры, и на уровне народной культуры, фольклора.

Так продолжалось до середины XIX века, пока в крупных городах Западной Европы не набралось слишком много писателей и поэтов, драматургов и артистов, музыкантов и художников, чтобы можно было рассчитывать пробиться к аудитории. И тогда один из них (Шарль Бодлер, сборник стихов «Цветы зла», Париж, 1857) решился на морально запретный прежде шаг. Он использовал в своих стихах приемы, характерные прежде для антикультуры. Нет, до порнографии было пока еще далеко. Но поэт стал скандально известен. У него появилась лавина последователей. Замелькали критические вердикты: «Эстетизация пороков», «Заигрывание со Злом». А в итоге западноевропейское искусство последней трети XIX – начала XX века (до Первой мировой войны) обнаружило явные черты упадка. Эту эпоху так и назвали – декадансом (упадком, по сравнению с предшествующим временем). Чуть позже ей присвоили звание Серебряный век – век упадка, который, согласно античной традиции, последовал за золотым веком расцвета искусства.

Разразилась Первая мировая война. Бессмысленная бойня, погубившая миллионы людей и принесшая рукотворное стихийное бедствие в сотни миллионов семей. Реакция художников, как самых чувствительных элементов человечества, была однозначной. Если бы это была, допустим, освободительная, справедливая война – возможно, начался бы новый Ренессанс западного искусства. Но так как произошла всего лишь бессмысленная бойня – упадок искусства продолжался и привел к падению степенью ниже.

Манифестом новой эпохи можно считать опус Генри Миллера «Тропик Рака» – уже не былые фривольности, а отталкивающий натурализм на сотни страниц. Некто Малевич намалевал просто черный (или белый?) квадрат и стал всемирно известным Геростратом безо всякого пожара.

В музыке симфонию сменила нарочитая какофония, и это был бы конец, если бы на помощь не приспела совсем другая цивилизация – негритянский джаз. Все попытки возродить прежние формы музыкального искусства потерпели жалкий крах, выжил только романс, преобразившийся в шлягер. Театр в своих антиэстетических «изысках» стал походить на помесь цирка с капустником, архитектура выродилась в сонмище безликих коробок, любоваться которыми мог только сумасшедший.

В океане этого безумного вызова чувству прекрасного, подрывавшего саму суть эстетики, быстро сменявшего ориентиры – вершины культуры – растущим половодьем массового бескультурья несколько десятилетий еще можно было разглядеть редеющие островки реликтов, равнопорядковых достижениям золотого и Серебряного века. Но примерно к 80-м годам прошлого века и они постепенно сошли на нет всюду – от Северной Америки до Европы (включая Россию). Искусство исчезло. Оно сменилось шоу-бизнесом, а это – подальше, чем от симфонии до джаза. Артисты и художники исчезли. Их сменили шоумены и шоу-вумены. Точнее, еще одна разновидность бизнесменов и бизнес-леди. У одних открывают таланты. Других «делают» практически из любого материала – были бы деньги.

Как называть дальнейший упадок искусства после Серебряного века? Несмотря на взлет и падение киноискусства, и на еще более быстрый взлет, сменившийся еще более быстрым и еще более позорным падением радиотелевизионного искусства. Может быть, следуя все той же античной традиции, бронзовым веком? Но тогда последние два-три десятилетия западного искусства, по той же логике, следует отнести к «железному веку конца света в искусстве», возможно, вместе с концом человечества.

Как ни называй, однако, мелькающие в искусстве эпохи, гораздо важнее представляется понять закономерность их смены. Может быть, это связано с упоминавшимся нами соотношением собственно культуры (катарсис, чувство прекрасного и пр.) и антикультуры (антикатарсис, звериные инстинкты в поисках того квазинаркотического эффекта, с которым нам не избежать познакомиться ниже).

Как мы уже говорили, в золотом веке обе эти противоположности несовместимы. Да, поэт может позволить себе скабрезность. Но это – не более чем минутный визит в публичный дом. Или ругань в состоянии аффекта. Иногда такая скабрезность поднималась до уровня шедевра. Но отнюдь не она определяла творчество художника – в отличие от подонка. А вообще-то элементарная порядочность (плюс все то же чувство прекрасного) заставляла прикрывать физиологическую сторону отношений мужчины и женщины спасительными многоточиями.

Серебряный век в стремлении к популярности любой ценой гораздо более фриволен в данном отношении. Но и тут сохранились барьеры, препятствующие антикультуре взять верх над собственно культурой. Сохранились определенные моральные пределы, за рамками которых чувство прекрасного неизбежно переходит в чувство брезгливости. Короче, все еще сохраняется хоть какая-то дистанция между культурой и ее антиподом.

Бронзовый век год за годом стирает эти грани. Образно говоря, люди обнаруживают, что из конопли можно не только ткать рубаху, но и «ловить кайф». Что маком можно не только посыпать бублики, но и собственную могилу не позднее 30 лет. И вот все смешалось в доме не одних только Облонских. Где катарсис, а где всего лишь «кайф», где литургия, а где вакханалия (под именем литургии), где любовь, а где лишь справление нужды, средней между большой и малой. Этот процесс неизбежно должен был привести к логическому концу полного торжества антикультуры. И сегодня мы видим этот бесовский шабаш воочию.

Вообще-то антикультура никогда и ни за что не выползла бы из своей экологической ниши дальше самое большее фривольностей Серебряного века. Уж слишком она разрушительна для всякого нормального общества. Но в XX веке она нежданно-негаданно обрела себе союзника в лице молодежной контркультуры, которая вовсе не обязательно должна совокупиться именно с антикультурой.

Как мы уже говорили, молодежь в XX веке (преимущественно во второй половине этого века) вместе со взрослыми перешла от сельского к городскому образу жизни. Однако, в отличие от взрослых, попала в противоестественное, ублюдочное положение «детей до 30 лет», против чего стала протестовать самым отчаянным образом. Запакощивая все без разбору места общественного пользования. Отравляя слух ненавистных «взрослых» всеми возможными способами. И, не в последнюю очередь, беря на вооружение безбрежный арсенал антикультуры. Опыт показывает, что молодежь сама по себе никоим образом не способна создать собственную идеологию. А тут – пожалуйста: готовый идеологический инструментарий...

Что такое бесконечные триллеры-боевики на телеэкране и страницах печати? Это культ насилия, один из столпов антикультуры. Это неизбежные киллеры-боевики на улицах города, как превращение виртуальности в реальность. Что такое детальное смакование чисто животной случки, с присовокуплением всех полностью легализованных ныне половых извращений – от мужеложства до труположства? Это миллионы растоптанных, утопленных в грязи жизней, не только девичьих. Что такое скрупулезное изображение отношений в звериной стае подонков, чуждых всему человечеству? Это – массовое растление людей вообще и подрастающего поколения в особенности. Это обязательная неизбежность всякого умирающего общества, разлагающегося заживо. В Первом ли Риме, во Втором, в Третьем – все едино.

Так, может быть, мы просто присутствуем при самой вульгарной агонии искусства смертельно больного общества? Очень не хотелось бы верить. И в поисках чего-либо более отрадного приходится обращаться не к якобы одухотворенному существу, хвастливо присвоившему себе совершенно пока что незаслуженный титул «гомо сапиенс», а к самой что ни на есть бездушной, но умной машине под названием «компьютер».

Бездонный потенциал компьютера позволяет уже сегодня элементарным перебором рифм или звукосочетаний снять значительную часть «черновой работы» поэта или композитора, скомпоновать готовые фрагменты книги, пьесы, фильма, использовать компьютерную графику для невиданных прежде полотен или проектов сказочных дворцов. Иными словами, так, как сегодня творит тьма бездарей, завтра, с помощью компьютера, может творить каждый обладающий минимальным чувством наглости, причем со скоростью опус в секунду.

Дело за тем, чтобы из этой тьмы вновь появился лучик света, который произвел никем не слыханное дотоле и неподвластное никакому компьютеру словосочетание. Ну, скажем: «Навис покров угрюмой нощи...» И искусство вновь покатится от еще одного золотого века к железному...