Переход от рассмотрения проблем женщин к анализу традиционной патриархальной культуры в целом

Приверженцы радикального феминизма достаточно быстро перешли от рассмотрения проблем женщин к анализу традиционной патриархальной культуры в целом. Начало этой работе положила в своей знаменитой книге «Диалектика пола» Суламифь Файерстоун. Она утверждала, что патриархат, т.е. система субординации женщин, коренится в биологическом неравенстве полов. Оценивая идеи Маркса и Энгельса (их работы были весьма популярны в среде теоретиков леворадикальных движений протеста конца 60-х годов ХХ века) о классовой борьбе и частной собственности, Файерстоун отмечает, что они слишком сфокусировались на классовой борьбе и уделили мало внимания тому, что она назвала половыми (биологическими) классами. По ее мнению, именно «биологический», а не экономический класс должен стать центральным понятием исторического материализма. Файерстоун переформулирует Энгельса следующим образом: «Исторический материализм – это такая точка зрения на историю, которая видит основную причину и великую движущую силу всех исторических событий в диалектике пола,

т.е. разделении общества на два различных биологических класса... из первого разделения труда по полу развивается экономико-культурная классовая система». Другими словами, для нее первичное разделение на классы – это разделение между мужчинами и женщинами, но этому классовому разделению Маркс не уделил внимания. Она считает движущей силой истории не производство, а воспроизводство. И если мы хотим понять, почему женщины подчинены мужчинам, нам необходимо биологическое, а не экономическое объяснение. Файерстоун напоминает, однако, что нам следует относить неравенство между полами не к наблюдаемым биологическим различиям между ними, но к тому факту, что различные репродуктивные роли женщин и мужчин ведут «к первому разделению труда на основе классов так же, как последующая парадигма кастовой дискриминации основана на биологических характеристиках». Переворачивая и далее марксистскую схему, она предлагает свое решение проблемы неравенства мужчин и женщин – «биологическую революцию». И поскольку пролетариат (по Марксу) должен овладеть средствами производства для устранения экономической классовой системы, женщины также должны овладеть контролем над средствами воспроизводства для устранения половой классовой системы. Как только биологическая реальность воспроизводства будет преодолена с помощью репродуктивных технологий, считает Файерстоун, тот факт, что люди имеют разные половые органы, «не будет более иметь культурного значения». Если консервативная точка зрения основана на признании естественной необходимости таких различий, то радикалка Файерстоун считает, что женщины в силах преодолеть эти различия. Она верит, что, когда женщины и мужчины перестанут играть различные роли в репродуктивной драме, станет возможным устранение различий в половых ролях. Она убеждена, что эти роли обусловили возникновение биологической семьи. По ее мнению, когда репродуктивная технология сделает возможным искусственный способ репродукции людей, потребность в биологической семье исчезнет. А как только биологическая семья перестанет быть репродуктивным союзом, она перестанет быть и экономическим союзом. Если технология изменит репродуктивную роль женщин и их оценку в качестве детородных функционеров, тем самым изменится и роль мужчин как преимущественно публичных функционеров. Файерстоун убеждена, что не имеет особого значения, как много образовательных, юридических, и политических прав имеют женщины и как много женщин вовлечено в общественное производство. Лишь различия в воспроизводстве детерминируют первое разделение труда и возникновение «биологических классов». По ее мнению, до

тех пор, пока не изменится способ биологического воспроизводства, будут существовать

два противоположных «биологических класса» и дискриминация женщин. Женщины, утверждала Файерстоун, должны контролировать средства воспроизводства человеческих существ для преодоления «сексуальной классовой системы». Для достижения этих целей она предлагала заменить традиционный способ деторождения репродуктивными технологиями, то есть шире использовать оплодотворение и выращивание детей «в пробирках». В результате этого, по ее мнению, половые различия между людьми перестанут иметь социальное и культурное значение. Ничего существенного не произойдет с женщинами до тех пор, пока не изменится способ биологического воспроизводства. Она верила, что если будут преодолены различия между продуктивными и репродуктивными ролями мужчин и женщин, станет возможным преодоление всех иных отношений и структур подавления. Файерстоун считала, что в андрогинной культуре произойдет интеграция мужской технологичной и женской эстетической культур. Несмотря на явный биологизм и радикализм ее позиции, а может быть, именно вследствие этого, книга сыграла значительную роль в развитии гендерной теории, поскольку идея биологических классов активно дискутировалась в литературе как сторонниками, так и ее оппонентами.

Следует подчеркнуть, что хотя идея «биологических классов» является фундаментальной в концепции Файерстоун, ее позицию нельзя отнести к традиционному биодетерминизму. Биодетерминизм основан на признании обусловленности различий в социальных ролях и статусах женщин и мужчин их естественными биологическими различиями. Употребляя понятие «биологические классы», Файерстоун фактически говорит совсем о другом: о возникновении социальных классов на основе биологических различий. Ее теорию можно назвать предгендерной, ибо только неразвитый в то время понятийный аппарат не позволил ей адекватно выразить свои идеи. В то же время необходимо отметить, что резкость и односторонность позиции Файерстоун отпугнула многих женщин, которым опыт материнства приносил радость и чувство самореализации. Помимо этого, идеи Файерстоун критиковались и самими феминистками за возвеличивание рациональных мужских ценностей и отвержение женских ценностей материнства.

Многие феминистки резко критиковали идеи Файерстоун. В частности, Мэри О'Брайен высказала мысль о том, что патриархат является мужской компенсацией за отчуждение от процесса биологического воспроизводства и своеобразной попыткой контракта. Мужчина пытается контролировать женское тело, чтобы контролировать своих детей и быть уверенным в своей связи и участии в процессе деторождения. Новые технологии, считает О'Брайен, при которых участие отца в деторождении становится еще менее очевидным, а его отчуждение нарастает, не снимают противоречия. Аналогичные позиции занимали феминистки Адриенна Рич, Андреа Дворкин, Маргарет Эттвуд и др. В частности, Дворкин утверждала, что новые репродуктивные технологии могут стать еще одной ловушкой и новым средством контроля над телом женщины и самой женщиной. Робин Роуланд рассматривает опасности репродуктивной технологии на примере работ Джона Постгейта, британского профессора микробиологии, который полагал, что лучший способ предотвращения избыточного населения – это создание пилюль, которые контролируют пол плода. В таком случае можно будет ограничивать рождение девочек и сократить население женского пола, что в последующем неизбежно приведет к сокращению рождаемости. Такое использование репродуктивной технологии, по мнению Роуланд, создает для женщин ситуацию еще большего контроля со стороны мужчин, чем раньше. Рассматривалась возможность создания специфического мира – в нем сохраняется только небольшое число женщин, от которых берутся яйцеклетки, замораживаются, потом размораживаются по мере необходимости, оплодотворяются в пробирках и вживляются в искусственную плаценту. Таким образом, женщина еще более превращается в некую машину, инструмент деторождения, причем «продукт» этого процесса еще более отчужден от нее, чем раньше. Здесь необходимо отметить, что тема репродуктивных технологий, ныне почти забытая, была очень популярна в 70-е годы не только у феминисток, но и у футурологов.

В результате дискуссии, спровоцированной Файерстоун, радикальные феминистки обратили свой взгляд на материнство. Адриенна Рич рассматривает материнство как личный опыт и социальный институт. На примере различных данных она показывает, что если материнство в личностном плане может приносить удовольствие и радость, то институт материнства налагает на женщину слишком много ответственности и ограничений, что приводит к стрессам. Энн Оукли в своих работах рассматривает миф о материнстве, состоящий, по ее мнению, из трех идей: что детям нужна биологическая, а не социальная мать; что дети, особенно маленькие, нуждаются в том, чтобы именно мать (а не отец) целиком и полностью посвящала себя заботам о них; что ребенку нужен один ухаживающий, а не множество. Оукли показывает фальшь этих утверждений. Представление о том, что биологическая мать лучше, чем социальная, опровергается тем фактом, что усыновленные и удочеренные дети ни в чем не отстают от тех, кто воспитывался в кровных семьях. Второе утверждение (что дети нуждаются именно в матери, а не отце) опровергается тем, что ребенку в принципе нужен кто-то, с кем можно установить тесные контакты. Третье утверждение опровергается ссылками на детей из израильских кибуцев, которые воспитываются коммуной и ничуть не хуже детей, которые воспитываются в семьях. Кибуц – это община сельского типа в Израиле, члены которой в обмен на свою рабочую силу обеспечиваются всем необходимым и где отсутствует частная собственность. Оукли считает, что биологическое материнство не необходимо для женщин, а является лишь культурным конструктом – мифом с целью подавления. Не желая быть оцененными как нереализовавшие себя или ненормальные, те женщины, которые были бы счастливы без детей, становятся в конце концов матерями, и часто несчастными. А те женщины, которые хотели бы разделить свою материнскую ответственность с кем-либо, вынуждены быть матерями 24 часа в сутки, что делает их тоже несчастными. Неудивительно, говорит Оукли, что так много матерей несчастливы, и эта ситуация усугубляется сознанием того, что неудача и несчастье в материнстве воспринимается женщинами как личностная катастрофа, как провал.

Тема сексуальности в радикальном феминизме впервые была артикулирована в знаменитой книге Кейт Миллетт «Сексуальная политика». Если Файерстоун развивала идею о том, что пол человека служит основой формирования биологических классов, то Миллетт пошла дальше. Она выдвинула и аргументировала идею о том, что сексуальные отношения являются своеобразной парадигмой властных отношений. Миллетт писала о подавлении феминного в культуре как основе социальной политики патриархата. Сам термин «патриархат» использовался задолго до ее работы, но именно она сделала его ключевым понятием анализа культуры. Патриархат в понимании Миллетт есть власть отцов: семейная, социальная, идеологическая, политическая система, в которой женское всегда подчинено мужскому. Подавление женщин проистекает не из их биологического отличия от мужчин, а из социального конституированная феминности как вторичного, подчеркивала Миллетт. Сексуальная политика – это парадигма социальной власти, и подобно последней сексуальная власть контролирует индивидов как через прямое насилие, так и средствами культуры (прежде всего, через систему социализации). Сексуальная политика, доказывала Миллетт, – это способ контролировать женскую субъективность в соответствии с правилами патриархата. Такое нетрадиционное понимание политики, согласно которому личностная сексуальная жизнь является сферой приложения власти и подавления, легло в основу самого популярного лозунга феминизма – «личное есть политическое». Если принято считать, что женщины подавляются как женщины и что женский опыт является доказательством подавления, из этого следует, что политическое подавление женщин надо усматривать там, где женщины его переживают – в обыденной каждодневной жизни. Таким образом, лозунг «личное есть политическое», соотнесенный с категориями «мужчины» и «женщины», порождает идею, что система доминирования располагается на уровне, где каждая женщина имеет интимные отношения с мужчиной и таким образом эти интимные отношения становятся политическими. Идеология патриархата и его система принуждения держится, по мнению радикалок, на социальных институтах – государстве, Церкви, семье и т.д.

Для радикальных феминисток государство представляет собой инструмент мужского контроля за женской сексуальностью. Ведь хотя объективность государства утверждается посредством якобы нейтральных законов, на деле женщины подвергаются насилию со стороны государства точно так же, как они подвергаются насилию со стороны мужчин. До тех пор, пока государство продолжает быть мужским, пока система его законов базируется на маскулинной власти, женщины будут не в состоянии преодолеть свою подчиненность посредством государственных механизмов. Поднятая Миллетт тема принуждения и насилия – в том числе и сексуального – в отношении женщин в патриархатном обществе была активно поддержана другими радикалками. Они обсуждали различные аспекты этого вопроса: запрет на аборты и контрацепцию для женщин, побуждение к рождению возможно большего числа детей, психическое и физическое насилие над женщинами, проблему сексуальных домогательств, изнасилований, проституции и порнографии. Например, порнография оценивалась радикалками, особенно в американском феминизме, как симптом и символ мужского контроля над женской сексуальностью. Работы феминистских теоретиков в данной области интересны не только потому, что они стали работать в той области, которую обычно принято обходить молчанием. Дело в том, что хотя порнография существует очень давно, до последнего времени не было сколько-нибудь четкого ее определения. Более того, поскольку порнография существует в виде написанного текста или рисунка, ее нередко относили к культурным явлениям, то есть к тому, что существует всего лишь на бумаге, а не в жизни. Некоторые даже считают ее чем-то эстетическим или интеллектуальным (например, многие интеллектуалы восхищаются произведениями маркиза де Сада, Захер-Мазоха и прочими такого рода сочинениями). Даже в тех странах, где к порнографии относятся сдержанно, ее квалифицируют в моральных терминах – как непристойность. Но такого рода определения грешат субъективностью. Определение порнографии через понятие непристойности затрудняет применение правовых санкций для ограничения порнографии, поскольку сразу встает вопрос о свободе слова и свободе предпринимательства. Феминистская юриспруденция в США предлагает другой подход – она переносит порнографию из моральной сферы в сферу властных отношений. Важнейший момент здесь, что порнография это не моральная, а гендерная проблема, то есть проблема власти. Законодательство о непристойности смотрит на порнографию и видит секс, но с точки зрения прав человека порнография – это сексуальное опредмечивание женщин, сексуальное насилие, мужское доминирование, сексуальное подчинение женщин. Порнография – это индустрия, которая производит и сбывает очень доходный продукт. Люди, которые его делают, продают, покупают и используют, точно знают, что такое порнография, но существует вера, что порнография – это что-то неопределимое и что определение порнографии для законодательных целей – это что-то сложное или даже невозможное. Сложность в том, как сформулировать определение порнографии, которое включало бы только порнографию. Но, будучи перемещенной из моральной сферы в контекст структур власти, порнография перестает быть неопределяемой.

В США в 1983 в Миннеаполисе, штат Миннесота, городской совет уполномочил профессора права Катарину МакКинон и известную феминистку Андреа Дворкин подготовить проект «Декрета о нарушении женских прав как гражданских прав через порнографию». Декрет о гражданских правах концептуализировал порнографию как «практику сексуальной дискриминации, которая сексуализирует субординацию женщин и которая эротизирует насилие над женщинами». Затем это определение конкретизируется: «Порнография означает графическую сексуально недвусмысленную субординацию женщин посредством картинок и/или слов, которая включает один или несколько следующих моментов:

- женщины представлены дегуманизированными как сексуальные объекты, вещи или товар (предмет потребления);

- женщины представлены как сексуальные объекты, которые наслаждаются унижением или болью;

- женщины представлены как сексуальные объекты, испытывающие сексуальное удовольствие от изнасилования, инцеста или других сексуальных нападений;

- женщины представлены как сексуальные объекты, связанные или порезанные или изувеченные или с синяками и кровоподтеками или с физическими повреждениями;

- женщины представлены в позе или позиции сексуального подчинения, раболепия;

- части женского тела представлены так, что женщина сводится к этим частям;

- женщины показаны как совокупляющиеся с предметами или животными;

- женщины представлены в сценах деградации, унижения, увечья, пыток, показаны как униженные, грязные, истекающие кровью, с синяками и кровоподтеками в контексте, который делает эти условия сексуальными».