Феминистская критика биодетерминизма и фрейдизма. Реинтерпретация традиционного фрейдизма

Отношение к психоанализу в феминизме двойственно. С одной стороны, некоторые феминистки жестко критиковали Фрейда за биодетерминизм. Симона де Бовуар, Бетти Фридан, Кейт Миллет и, позднее, Глория Стайнем обвиняли психоанализ в том, что он обосновывает женскую пассивность и таким образом становится одним из инструментов подавления женщины. А вот Файерстоун нравился акцент на сексуальности, но она считала неверным, что Фрейд оценивал пенис как предмет желания женщин и недооценивал его как символ власти. Кроме того, она критиковала Фрейда за то, что он не увидел репрессивной функции семьи по отношению к детской сексуальности, отчего, по ее мнению, и проистекают многие беды. С другой стороны, Джулиет Митчелл, Жермина Гриер, Дороти Диннерстайн, Нэнси Чодороу полагали, что сам психоанализ можно использовать для понимания глубинных психических процессов, но требуется феминистская реинтерпретация традиционного фрейдизма. Они считали психоанализ полезным для феминизма, поскольку психоанализ обращается к бессознательным областям человеческой психики, он может помочь женщинам лучше понять и личностные, и политические измерения их жизней. В отличие от тех, кто видит в психоанализе инструмент подавления женщин, те феминистки, которые пытаются использовать его, анализируют с его помощью те процессы, которые протекают внутри патриархатной культуры. Они считают, что эти процессы следует трансформировать для того, чтобы избавиться от угнетения женщин.

В основе психоаналитического феминизма лежит концепция страха, который бессознательно испытывают все мужчины по отношению к образу матери и женской репродуктивной способности. Именно этот страх и является причиной возникновения патриархата как власти мужчин и подавления женщин. В принципе критика и реинтерпретация фрейдовской теории развивалась и в рамках самого психоанализа. Так, например, Альфред Адлер, Карен Хорни и Клара Томпсон в значительной степени отошли от фрейдовского биодетерминизма и уделяли большое внимание тому, как культура влияет на формирование психики человека. В общем виде те новации, которые они предложили, по мнению О. Ворониной, сводятся к следующему. Рассматривая маскулинность, Адлер, Хорни и Томпсон говорили о мужском доминировании и,

по мнению некоторых феминисток, продемонстрировали политический (а не просто психоаналитический) анализ женской ситуации, чего Фрейд не делал. Во-вторых, в отличие от фрейдовской дуалистической теории развития мужской и женской психик, они предложили универсальную концепцию развития психики человека. Адлер, Хорни и Томпсон продвигали идеи о том, что креативность (творческое начало), активность и развитие личности имеют гендерную основу, что не оставляло места для фатализма в отношении женщин и их неизменной природы. Последнее и самое важное – все три мыслителя считали, что самость (Я) развивается уникально и индивидуально в каждой личности, и что развитие происходит из взаимодействия между природой и культурой. Для Адлера, Хорни и Томпсон не существует одного универсального, здорового, нормального мужского Я и другого универсального, здорового и нормального Я для женщин. Наоборот, существует столь же Я (личностей), сколько и людей.

Первой из книг, в которой психоанализ использовался для феминистских целей, была работа Джулиет Митчелл «Психоанализ и феминизм». С тех пор на эту тему написано множество книг и статей, прошло много дискуссий. С одной стороны, Митчелл не считает фрейдовскую теорию примитивным провозглашением лозунга «биология – это судьба». Наоборот, она полагает, что Фрейд демонстрировал, как именно социальное существо появляется из биологического. Психосексуальное развитие по Фрейду, по ее мнению, это процесс «социальной интерпретации» биологии, а не манифестация биологической судьбы. Митчелл согласна с Фрейдом в том, что Эдипов комплекс универсален и его преодоление означает освобождение от ранней зависимости от родителей. Но она согласна с реинтерпретацией Эдипова комплекса с феминистских позиций, что впервые сделала С. Бовуар. Если психоаналитик считает, что, идентифицируя себя с отцом или матерью, юная женщина разрывается между «мужеподобными» и «женскими» традициями, то феминистки считают, что она колеблется между предлагаемой ей ролью объекта, «Другого», и требованием свободы. Еще один фрейдовский постулат, который, по мнению Митчелл, имеет большое значение, – это табу инцеста. Она убеждена, что без него человеческое общество было бы невозможно.

В этом вопросе Митчелл во многом следует идеям Леви-Стросса, который считал, что если сексуальные отношения разрешены внутри биологической семьи, то тогда отсутствует импульс для того, чтобы семья вышла за свои рамки для создания репродуктивного альянса между собой и другими биологическими семьями, то есть для создания расширенной сети, которую мы зовем обществом. Леви-Стросс полагал, что табу на инцест (запрет сексуальных отношений внутри семьи) побуждает людей формировать другие, большие социальные организации. Конечно, одного запрета недостаточно, должны существовать способы налаживания сексуального общения между семьями. Леви-Стросс объявляет, что эти способы принимают форму систем обмена между биологическими семьями – в частности, обмена мужчин женщинами. Если посредством табу инцеста этой женщине запрещено стать женой отца или брата, она должна быть предложена для замужества какому-либо мужчине вне своей биологической семьи. Если женщин не будут обменивать (т.е. выдавать и брать их замуж), то биологическая семья будет поддерживать воспроизводство себя в простой форме, и общества не будет. Таким образом, табу инцеста существует не потому, что «это биологически неверно, а потому, что команда к экзогамному (характерный для первобытнообщинного строя запрет браков внутри одной родственной группы) обмену запрещает эндогамию» (брачные связи внутри определенной общественной группы при первобытнообщинном строе). Обмен женщинами среди мужчин, по Леви-Строссу, конституирует решительный разрыв человека с животными, и, добавляет Митчелл, тот факт, что мужчины обменивают женщин, а не наоборот, утверждает патриархатный характер человеческого общества. Но сегодня в экономически развитых обществах мужчины не нуждаются больше в обмене женщинами для развития связей своей семьи и создания общества. И поскольку конструкция общества не зависит более от мужского обмена женщинами, постольку нет более и социальной необходимости в патриархате, считала Митчелл.

Современное существование патриархата Митчелл объясняет довольно неожиданно. Она утверждает, что специфическая психология женщин, продуцируемая Эдиповым комплексом и комплексом кастрации (реакция девочки на отсутствие пениса, в результате чего она, согласно психоанализу, ощущает себя увечной), стала существенной константой (и даже основой) патриархатного общества. Не имеет значения, где и когда живет женщина, богата она или бедна, черная или белая, красивая или уродливая, «в отношении закона отца» каждая женщина имеет приблизительно тот же самый статус и функции, как и любая другая. Поскольку Митчелл была убеждена, что причины подавления женщин лежат глубоко в человеческой психике, она отвергала представления либеральных феминисток о том, что социальные реформы, нацеленные на предоставление женщинам равного места в обществе, могут быть эффективными. Право голоса, равное образование и политика позитивных действий могли бы изменить «выражение феминности», но они не могут, по ее мнению, значительно изменить позицию женщин. Подобно этому Митчелл считает, что репродуктивные технологии, предлагаемые радикальными феминистками, не являются ключом для освобождения женщин, потому что биологическое решение не может разрешить психологических проблем. И, наконец, Митчелл отвергает представления традиционных марксистских феминисток о том, что экономическая революция, нацеленная на преодоление капиталистического порядка, сделает мужчин и женщин полными партнерами и друзьями. Даже если женщины пойдут на производство, чтобы трудиться рядом с мужчинами, это вовсе не означает, что потом они вернутся домой рука об руку. Митчелл считает, что какие бы экономические изменения ни происходили, установки в отношении женщин не изменятся до тех пор, пока над женской и мужской психологией доминирует фаллический символ. Таким образом, капитализм и патриархат должны быть преодолены – марксистская стратегия подходит для преодоления капитализма, а психоаналитическая – для преодоления патриархата. Однако что придет на смену патриархату, Митчелл не говорит. Критики Митчелл находят много интересного в ее анализе, однако один пункт вызывает значительные споры. Митчелл, как и Фрейд, Леви-Стросс и многие другие мыслители, не смогла дать адекватное объяснение того, почему женщины становятся предметом обмена, и почему отец имеет власть над семьей.

Две другие чрезвычайно известные представительницы психоаналитического феминизма – это Дороти Диннерстайн и Нэнси Чодороу. Обе они рассматривают пре-Эдипову стадию психосексуального развития, когда ребенок еще симбиотически (посредством тесного сожительства двух организмов разных видов, обычно взаимовыгодным) привязан к матери. Диннерстайн и Чодороу считают это ключом к пониманию того, как конструируются сексуальность и гендер, и как это приводит к мужскому доминированию. В своей работе «Сирена и минотавр» Диннерстайн показывает, что женщины представлены в нашей культуре как сирены (темные магические подводные существа), а мужчины – как минотавры (гигантские инфантильные существа, последствия неестественного удовольствия матери), которые репрезентируют бессмысленную жадную силу. Способность творить монстров из самих себя связана, по Диннерстайн, с пре-Эдиповой стадией развития ребенка, когда он/она симбиотически привязан к матери и не способен отделить себя от нее. Тело матери представляет для ребенка универсум. Мать есть источник наслаждения и боли, и ребенок вырастает с амбивалентными чувствами по отношению к материнской фигуре и тому, что она собой представляет. Не желая переживать заново свою зависимость от этой всемогущей силы, вырастая, мужчины начинают контролировать женщин и природу. С другой стороны, женщины, помня свой детский опыт страха перед материнской силой, начинают опасаться самих себя, и женщины хотят быть контролируемыми мужчинами. Трагично, но мужская потребность контролировать женщин и женская потребность быть контролируемыми ведет, по Диннерстайн, к возникновению неправильных (болезненных) гендерных соглашений (неписанные соглашения между мужчинами и женщинами), которые порождают деструктивные человеческие отношения, выражающиеся в том, что в целом:

- Мужчины более сексуально агрессивны, чем женщины, таким образом, они преодолевают тот факт, что когда-то были абсолютно зависимы от матери.

- Женщины должны подавлять свои эротические импульсы, потому что они должны удовлетворять только мужчин.

- Для женщины сексуальные отношения и любовь должны быть взаимосвязаны, а для мужчины – нет. Для того чтобы быть довольной сексуальными отношениями с мужчиной, женщина должна поверить, что эти отношения столь же сильны, глубоки и интенсивны, как ее отношения с матерью. Только такие отношения могут оправдать то, что она отвергла мать. Мужчины обычно отделяют секс от интенсивных эмоциональных связей. И это тоже коренится в отношениях матери и ребенка. В сексуальных отношениях женщины и мужчины именно последний чувствует некоторое беспокойство, потому что женщина может возбудить в нем воспоминание о беспомощности его состояния в детстве. Опасаясь повторения этой ситуации, мужчина дистанцируется от той женщины, с которой у него сексуальные отношения, а также демонстрирует власть и сохраняет контроль в этих отношениях.

- Женщинам предписано рассматривать себя не как личность, а как «Оно» – в противоположность мужчинам, которые воспринимают себя и воспринимаются другими как «Я». Это проистекает из того, что человек рассматривает мать не как персону, а как всеобъемлющий объект. В то же время поскольку «встреча» с отцом происходит в тот момент, когда уже произошло травматическое разделение Я-Оно, то мужчины становятся Я, а женщины остаются Оно.

- Очередное соглашение связано с нашей амбивалентностью по отношению к телу. Мы ненавидим его, потому что оно ограничивает наш контроль и потому что оно смертно; мы любим его за то, что оно дает нам удовольствия. Эта общая амбивалентность усиливается, когда речь идет о женщинах. С одной стороны, женское тело обладает властью, потому что оно представляет собой силы жизни. С другой – оно отвратительно, потому что «грязное». Поскольку мужское тело не несет на себе культурно-символической нагрузки, мужчины могут изображать свое тело гораздо более свободным от физиологической реальности. Женщины ненавидят свое тело и наказывают его многими способами.

- Последнее из гендерных соглашений – это разделение жизни на «мужскую» (публичную) и «женскую» (приватную) сферы. Женщины направляют свою энергию на те отношения, в которых можно не опасаться того, что власть вернется в руки женщин. Мужчины направляют свою энергию на отношения, которые обеспечивают контроль.

Как показывает Диннерстайн, весь этот набор гендерных соглашений деструктивен, поскольку возлагает на женщин уход за детьми и корит мать/женщину за все, что неправильно в человеческих отношениях. Выход из этой ситуации она видит в том, чтобы институционализировать дуальное родительство, чтобы отцы также несли ответственность за детей.

Н. Чодороу в своей работе «Воспроизводство опыта материнства. Психоанализ и социология гендера» задается вопросом о том, почему женщины хотят быть матерями. Отвергая стандартные объяснения этого феномена (что женщины предназначены быть матерями самой природой, и что общество вынуждает женщин быть матерями), она также обращается к анализу пре-Эдиповой стадии, которую девочки и мальчики переживают по-разному. Ощущая сексуальные токи между собой и своей матерью, сын чувствует, что тело матери отличается от его тела. Переходя в Эдипову стадию, сын понимает, сколь проблематична инаковость матери. Он не может остаться привязанным к ней без риска отцовского гнева и вражды. Не желая рисковать, сын отделяется от матери. То, что делает этот процесс менее болезненным для сына, – это понимание, что через идентификацию с мужчинами будут получены власть и престиж (как это уже произошло с отцом). Для отношений дочери и матери характерен симбиоз и идентификация – и хотя они слабеют во время Эдиповой стадии, но не разрушаются. Дистанцироваться от своей матери девочку вынуждает то, что символизирует отец: автономию и независимость, с одной стороны, и его способность сексуально удовлетворять женщину, с другой. По мнению Чодороу, зависть к пенису появляется у девочек потому, что он символизирует мужскую власть и потому, что он является сексуальным органом, который удовлетворяет ее мать. Она говорит: «Девочка развивает свои отношения с отцом, постоянно оглядываясь на мать, чтобы посмотреть, завидует ли ей мать и убедиться, что она отделилась от матери и стала независимой. Ее обращение к отцу является одновременно атакой на мать и выражением любви к ней». И хотя большинство девочек, в конце концов, переносят свою любовь с женского на мужской объект, эта любовь, по Чодороу, никогда не бывает полной. Женщина, даже гетеросексуальная, всегда склонна к более полным эмоциональным отношениям с другими женщинами.

Психосексуальное развитие мальчиков и девочек, говорит Чодороу, проходит не без социальных последствий. Отделение мальчика от своей матери является причиной его неспособности глубоко относиться к другим – ведь это подготавливает его к работе в публичной сфере, ориентированной на рациональную эффективность и компетентность. Связь девочки с матерью является источником ее ориентаций на эмоциональные отношения, что необходимо для роли заботливой жены и матери в частной сфере. Однако мы требуем, чтобы женщина была идеальной матерью, не слишком невнимательной и не слишком заботливой. Слишком мало материнства делает и мальчиков, и девочек психотиками. Слишком много материнства делает девочек зависимыми, а мальчиков – вынужденными защищаться от женщин и избегать эмоциональных привязанностей.

Чодороу объясняет «слишком мало» как психоаналитическими, так и социальными причинами. Если в женщине «слишком мало» материнства, то это потому, что ее мать была неадекватной (незаботливой и т.д.). Если в женщине «слишком много» материнства, то это, вероятно, потому, что ее потребности в интимности не удовлетворяются мужем. В таком случае она может относиться к дочери как «замене» своей матери, или она может считать сына «заменой» своего отца. В таком случае женщина ожидает от своих детей того, что может ей дать только взрослый. Чодороу также предлагает для решения проблемы «переразвитости способности женщин к эмоциональным отношениям» и неразвитости мужской способности к ним перейти к «дуальному родительству». Она видит три позитивных последствия этого:

- во-первых, равное представительство отца в родительских отношениях разорвет слишком интенсивную связь матери и ребенка;

- во-вторых, мать, которая имеет жизнь вне дома, не так склонна считать своего ребенка центром мироздания;

- в-третьих, у мальчика, выросшего с отцом, не будет развиваться страх материнской силы или «ожидание женской уникальной способности к самопожертвованию».

Мальчики и девочки будут вырастать, ожидая, что мужчины и женщины склонны к любви и автономии. Мальчики не будут отвергать феминные качества заботливости как не имеющие ценности для настоящего мужчины.

Диннерстайн и Чодороу роднит представление о том, что подавление женщин коренится в женской монополии на материнство. Однако есть и существенная разница в их взглядах. Диннерстайн считает материнство источником страха и опасности, но при этом полагает, что ребенок может полностью освободиться от связи с матерью. Чодороу, наоборот, думает, что ребенок не сможет полностью освободиться от этой связи и считает материнство элементом связи и интимности. Однако они обе убеждены, что материнство должно перерасти в родительство. Мужчины должны стать равными родителями, чтобы освободить женщин от единственной ответственности за воспитание детей. Дуальное родительство, по оценке Диннерстайн и Чодороу, полностью разрушит сексуальное разделение труда и сфер жизни. Критики выдвигают обычно три специфических претензии к этим теориям. Во-первых, обе исследовательницы слишком фокусируются на внутренней динамике психики и недостаточно на внешнем воздействии общества как первичном источнике подавления женщин. Иными словами, они полагают, что тип семьи и определенные представления о маскулинном и феминном формируют и определенный тип социальных конструкций. Но не семья формирует общество, а общество формирует семью. Во-вторых, и Диннерстайн, и Чодороу ошибочно опираются только на один тип семьи – капиталистическую, среднего класса, белую, гетеросексуальную, нуклеарную – в качестве единственного возможного типа семьи. Если дети в гетеросексуальной семье и переживают Эдипов комплекс, то неизвестно, что чувствуют дети в гомосексуальной семье или в семье с одним родителем. И, в-третьих, представляется неясным, почему это мужчины станут автоматически лучше после того, как станут родителями.

Будет полезно почитать по теме: